Часть 8. Звук и ярость

      Хотя я с удовольствием проигнорировал бы эту жалкую лекцию Хеймитча, его слова западают мне в душу еще надолго после того, как я возвращаюсь к своей подготовительной группе, чтобы подготовиться к вечеринке. «Никто никогда не побеждает в играх. Китнисс тоже все еще не оправилась от этого. Найди какую-нибудь версию этого ада, с которой ты сможешь жить». Жестокий совет, прерванный жестоким воспоминанием о тех выстрелах, о старике. Я не могу выбросить его из головы, даже для того, чтобы попытаться изобразить дружелюбие, которое я поддерживаю со своей подготовительной группой.       К моему счастью, они, похоже, слишком отвлеклись, чтобы заметить это. Гай, Акилла и Юнона судорожно наносят дымчатую подводку под глаза и подравнивают миллиметры моих и без того идеально уложенных волос. Нас уже привели в порядок для выступлений, так что осталось только «придать вечерний вид», как объясняет Порция, когда я поначалу пытаюсь отмахнуться от всей этой свиты. Единственное, чего я сейчас хочу — это остаться наедине со своими мыслями. Но быстро становится ясно, что моей команде нужно что-то делать — что угодно. Они напуганы, все четверо.       — Интересно, а работа с трибутами из Одиннадцатого всегда такая? — пробормотала Акилла. — Все говорят, что Двенадцатый — худшее задание, но я не думаю, что смогу выдержать целый сезон Игр, который будет таким… гнетущим.       Я уже привык к их глухоте: мне почти не приходится напрягаться, чтобы сохранить ровное выражение лица. Но то, что ситуация настолько напряженная, заметила даже моя подготовительная команда, не дает покоя. Порция не выглядит такой взволнованной, но, опять же, она всегда была более вздорной и она проводит много времени с Цинной, который определенно держит руку на пульсе. Интересно, рассказывает ли он ей о том, что происходит на самом деле или держит её в неведении, как это делали со мной Китнисс и Хеймитч, под предлогом защиты.       И вот так я снова иду по кругу. Президент Панема угрожал Китнисс. Миротворцы застрелили человека на наших глазах за то, что он насвистывал какую-то мелодию. Целая толпа людей приветствовала Китнисс, когда она так открыто говорила о Руте, зная о риске и проклиная последствия.       Пока я заново учился ходить, учился рисовать, примирялся со старшим братом, пытался построить тихую и спокойную жизнь, которая наконец-то стала моей собственной, зарождалось нечто гораздо большее. Я был слишком сосредоточен на земле под ногами, чтобы увидеть грозовые тучи. Теперь я не знаю, что делать. Смириться, переждать, придерживаться сценария? Именно так, по их словам, мы сможем уберечь наших близких.       Вспоминая голос Китнисс, объяснявшей реальную ситуацию, я наконец-то слышу в нем панические нотки. Может быть, я просто накладываю свой собственный страх на воспоминания, но наверняка она думала о Гейле Хоторне, о тех днях, которые он проводит в шахтах. У меня никогда не было близкого человека, работавшего в шахтах, но теперь есть. Так просто устроить несчастный случай, если мы не будем хорошо играть свою роль. Такие вещи происходят постоянно, и никто не ставит палец на чашу весов.       Не так уж сложно устроить какое-нибудь ужасное несчастье для Делли или остальных членов моей семьи и друзей. Все бы знали, что это моя вина, но ни у кого не хватило бы смелости сказать об этом, так что наказание осталось бы неоспоримым, а его жертвы, в конце концов, не запомнились бы. Ужас, с которым, должно быть, живет Китнисс, когда думает о своей хрупкой матери, о Прим, которая так молода, хотя уже не так мала, как раньше. Следующие Игры будут Квартальной Бойней. В последней, когда победил Хеймитч, они собрали вдвое больше детей. Имя Прим будет в Жатве еще шесть лет, и никто не удивится, если её выберут снова. Дети Победителей попадают в Игры постоянно, слишком часто, чтобы это было простой случайностью. Им нравится драма в Капитолии, и в данном случае Сноу будет наслаждаться местью — как Победительница, Китнисс не может стать добровольцем во второй раз. Прим в Играх — это сломает Китнисс сильнее, чем что-либо другое. Честно говоря, это и меня бы сломало.       Да. Обдумав нашу ситуацию, я вижу только одно решение — сыграть в игру Сноу. Успокоить дистрикты, заставить их поверить, что мы съели бы ягоды ради любви, только ради любви, отрицать правду, которую многие из них уже увидели. Ради любви я бы съел ягоды один. Ради любви я бы позволил Китнисс пустить стрелу мне в глаз, как будто я был одной из её белок. Ради любви я бы истек кровью на песке у края озера. Почти все остальное на арене я делал ради любви. Но ягоды…       Я отбрасываю это воспоминание. Я не могу думать об огне в глазах Китнисс и о том, как он совпадает с огнем в моем сердце. Это слишком опасно для нас, для всех, кого мы любим и для всех в этих дистриктах тоже. Это предательство и Капитолий раздавит всех нас под своим каблуком за то, что мы развлекаемся.       По крайней мере, это — камеры, актерская игра для них — единственная игра, в которой я уверен, что смогу победить.       Мы собираемся на ужин. Эффи так же не в духе, как и моя команда подготовки. Вероятно, она попыталась пошарить в здании правосудия из интереса к архитектурному дизайну — что для всех нас новость — и была схвачена несколькими миротворцами. Она так расстроена, что Китнисс фактически обнимает её и предлагает бойкотировать ужин, но я думаю, что это в основном иррациональная надежда со стороны Китнисс. Она знает, что мы должны вести себя как ни в чем не бывало, а это значит подавиться кучей изысканных блюд и позволить высокопоставленным особам притворяться, что они нас обхаживают.       Эффи, подбодренная проявлением симпатии со стороны Китнисс, все же собирает нас в шеренгу для шествия. Я занимаю место рядом с Китнисс, сзади. На ней бледно-розовое платье без бретелек, ниспадающее до пола, а её волосы убраны назад в виде девичьих кудрей. Это очень похоже на то, как Цинна одевал её для наших интервью после игр. Я вижу это сейчас, его осторожную, иллюзорную руку с тканью, лентами и мерцанием. Она по-детски невинна, совсем не похожа на ту фигуру, которая может возглавить восстание.       Я беру Китнисс за руку, когда музыканты начинают играть, но её пальцы не шевелятся в моих. Она отодвигается всем телом на расстояние метра, чтобы не встречаться с моими глазами. Дело не только в наряде, из-за которого она выглядит маленькой и уязвимой. Она излучает чувство вины. Наверное, мне следовало бы найти в этом какое-то оправдание, но я этого не делаю. Всё, чего мне хочется сейчас, перед тем как мы снова окажемся в пасти льва — это подбодрить её, хотя я не совсем уверен, что это получится. Когда дело доходит до понимания Китнисс Эвердин, мне всегда кажется, что я начинаю все сначала.       — Хеймитч говорит, что я был неправ, когда кричал на тебя, — говорю я ей. — Ты действовала только по его указаниям, — а потом добавляю, потому что это правда: — Я же тоже скрывал от тебя кое-что в прошлом.       На самом деле, полезно напомнить себе и об этом. Что Хеймитч тоже будет беседовать со мной наедине, если я его попрошу. Может быть, я просто не настолько отчаялся, чтобы обратиться к нему за помощью после того, как выбрался из Игр живым.       Её глаза смотрят в мои, мрачные, настороженные.       — Кажется, я сама сломала несколько вещей после того интервью.       — Только вазу.       — И твои руки.       Интересно, она когда-нибудь перестанет смотреть на меня с угрызениями совести? Она не обязана мне открыть своё сердце, но я надеюсь, что мы сможем доверять друг другу. В мире осталось так мало людей, на которых каждый из нас может положиться. Ещё меньше тех, кто действительно знает, через что мы прошли.       Должно быть, в кои-то веки она на одной волне со мной, потому что она говорит:       — В этом больше нет смысла, правда? Скрывать что-то друг от друга?       — Нет смысла, — соглашаюсь я. Хеймитч начинает спускаться по лестнице, а я наблюдаю за его спуском, молча отсчитывая пятнадцать шагов, которые указала Эффи. А потом, потому что ничего не могу с собой поделать — этот вопрос, как крошечный камешек в ботинке, не давал мне покоя с тех пор, как она сказала это на чердаке, я спрашиваю: — Это действительно был единственный раз, когда ты поцеловала Гейла?       — Да? — сразу же отвечает она, ошеломленная. Я не могу понять её тон. То ли она удивлена, что я зашел слишком далеко в нашем договоре о честности, то ли удивлена, что я могу думать иначе, ну или просто не может поверить, что я думаю о чем-то настолько несущественном? Единственное, в чем я уверен, так это в том, что она не лжет, чтобы пощадить мои чувства. Чем бы она ни занималась в лесу с Гейлом все это время, это не были поцелуи, как все думали.       Что… странно.       — Пятнадцать. Давай сделаем это, — говорю я, тут же смущаясь. Но также и с облегчением. И вдруг стало светло? У меня нет времени разбираться с этим чувством прямо сейчас: на нас упал свет. Я натянул победную улыбку и повел Китнисс вниз по лестнице, поклявшись разобраться со своими эмоциями позже, когда свет прожекторов переместится дальше.       Это оказывается последним моментом, когда я чувствую, что, возможно, все останется под контролем.

***

      После Одиннадцатого наше расписание более жесткое, чем все накрахмаленные наряды Эффи вместе взятые. Мы просыпаемся в поезде. Наши команды по подготовке одевают нас в свежую одежду. Мы произносим заготовленные речи перед огромной толпой: я держу карточку так, чтобы Эффи могла видеть ее на камере, и вкладываю в каждое слово искренний смысл, хотя мои глаза обращены к Китнисс, когда я говорю. Я надеюсь, что моя безупречная актерская игра послужит ей опорой, и она сможет вложить все свои силы в собственное шоу. Но, похоже, я не нужен ей для вдохновения.       Она улыбается тысячеваттными улыбками, машет толпе, как девчонка, и радуется каждому подарку: цветам, медальонам и маленьким безделушкам, которые мы получаем от толпы, проходя через неё. Она продолжает в том же духе на протяжении всех экскурсий и ужинов, а затем отключает все чувства, как только мы возвращаемся в поезд, и исчезает в своей комнате после нескольких коротких, тихих слов с Хеймитчем и мной. «Как все прошло?» спрашиваем мы его. «Как, по-твоему, это выглядело?» А Хеймитч, который к этому моменту напивался как скунс каждую ночь, только пожимает плечами и говорит: «Черт меня знает. Если президент позвонит и скажет мне, вы узнаете об этом первыми».       Десятый и Девятый дистрикты практически идентичны. Никто из нас не знал их трибутов лично, так что безличные речи не намного хуже того, что мы сказали бы в любом случае. Я больше не обещаю денег. Капитолий вырезает мою речь из нашей трансляции с Одиннадцатого. Я очень надеюсь, что это сделано лишь для того, чтобы подавить бунтарские настроения, а не потому, что в семьях Цепа и Руты не осталось никого в живых, кто мог бы получить этот подарок.       В Девятом есть экскурсия по пшеничным полям, а в Десятом её нет, потому что скот пасется так далеко, что все, что мы будем делать остаток дня — это «очень долго и очень скучно идти пешком».       — Если только вы не хотите прокатиться верхом? — с надеждой спрашивает мэр. Это невысокий смуглый мужчина с усами, подстриженными под горшок и линией загара через лоб от шляпы, которую он, очевидно, носит большую часть времени. Надо признать, что первыми лошадьми, с которыми мы познакомились, были те, что тянули нашу колесницу на Играх. Я даже не знаю, как сесть на лошадь, не говоря уже о том, чтобы куда-то на ней поехать. Я просто рад, что долгий, скучный поход, похоже, и есть настоящая причина, по которой мы не осматриваем достопримечательности, и что в Десятом относительно тихо, нет того облака обиды, которое нависло над Одиннадцатым.       Из-за Лэйс я с ужасом жду Восьмой дистрикт. В поезде у меня нет никаких красок, а в ночь перед приездом кошмары становятся настолько жестокими, что, когда её крики раздаются в моем черепе достаточно громко, чтобы разбудить меня, мне не остается ничего другого, как метаться по поезду из одного конца в другой, как зверь в клетке, пытаясь убежать от мучителя по ту сторону решетки. Туда-сюда, туда-сюда. Я пытаюсь устроиться в смотровом вагоне, где хотя бы видны звезды, но мне нужно больше движения, чтобы развеять свои мысли.       Около четырех утра я слышу ужасные крики из комнаты Китнисс. Я бегу к спальному вагону, пока не оказываюсь у её двери, протягивая руку к ручке, и понимаю, что это, должно быть, кошмары. В этом поезде нет ничего другого, что могло бы заставить её кричать так громко и испуганно. Я знаю, я исследовал каждый метр.       Я еще долго держу руку на двери, пытаясь решить, стоит ли её будить. Думаю, я бы хотел, чтобы меня разбудили. Даже если я проснусь, это будет лучше, чем если Лейс будет обвиняюще кричать на меня, истекая кровью. Но пока я решаю, крики обрываются на полувздохе. Я только различаю шуршание над ровным стуком колес поезда под нами. Она проснулась сама. И вот я снова оказываюсь ненужным.       Хотя утром мы оба выглядим ужасно. Гай комментирует, сколько ему нужно дополнительного консилера, чтобы замазать круги под моими глазами. А потом Порция удивляет меня, отводя в сторону между вагонами поезда перед высадкой и обе руки нежно ложатся мне на плечи, спрашивая, все ли со мной в порядке.       — Конечно, Порция, почему нет? — говорю я, мой беззаботный тон уже чисто инстинктивный.       В ответ она бросает на меня укоризненный взгляд:       — Пит, я слышала, как ты проходил мимо моей комнаты по меньшей мере полдюжины раз прошлой ночью. Ты не мог сомкнуть глаз.       Я хмурюсь.       — Почему ты не спала?       — Эффи рассказала о новой диете, — говорит она смущенно. — Нужно пить два с половиной литра воды в день, чтобы вывести токсины из организма. Она говорит, что похудела на пять килограмм, но до сих пор мне просто приходилось ходить в туалет неимоверное количество раз. В любом случае, не пытайся делать вид, что это не ты. У тебя характерная походка, знаешь ли.       Честно говоря, меня немного выбила из колеи мысль о том, что люди пытаются похудеть. Я качаю головой.       — Не волнуйся об этом, — говорю я. — Это просто происходит сейчас. Я в порядке.       Она поджимает свои полные губы и грустно смотрит на меня.       — Хорошо, Пит, — говорит она. — Но если я могу помочь, пожалуйста, скажи мне. Хорошо? Быть победителем иногда очень одиноко, не так ли? Даже когда у тебя есть Китнисс. Я никогда не думала об этом до этого тура.       Я успокаиваю её еще немного, прежде чем мы присоединяемся к остальным. Я не собираюсь принимать предложение Порции о поддержке, но не могу побороть внезапно вспыхнувшую симпатию к своему стилисту. В некоторых отношениях она прошла долгий путь от той женщины, которая смеялась, говоря мне, чтобы я накормил других трибутов до смерти. Она не понимает этого, не думаю, что кто-то из Капитолия смог бы, но она и не монстр.       Мы с Китнисс едва ли справляемся с речами в Восьмом. У Лейс есть сестра-близнец, которая всю церемонию смотрит на меня с беззвучными слезами, текущими по её веснушчатым щекам. Китнисс не так восторженна, как обычно, потому что мы оба чувствуем, как наэлектризован воздух. Тяжелая пауза, которая предшествует прописанным в сценарии аплодисментам, тик в стиснутых челюстях людей, когда мы произносим наши строки о славе Панема и чести жертвы их трибутов. Они скандируют наши имена, когда нам вручают скромные букеты, но тон отличается между награждением Китнисс и моим. Они голодно взывают к ней, как детеныши хищников при возвращении матери, надеясь, что их научат охотиться.       В этом районе тоже есть своя экскурсия: высокие серые фабрики, пропахшие хлопковой пылью и железным привкусом. Путь, который мы прокладываем, имеет странное свойство блуждания. Мы останавливаемся, чтобы сфотографироваться у одного-двух зданий, и проносимся мимо многих других.       — Что там произошло? — спрашиваю я, указывая на длинное низкое здание с заколоченными фанерой окнами. Это не скрывает высоких черных следов пламени, поднимающихся из каждой пустой рамы, где когда-то проглядывало стекло.       — Пожар, — коротко отвечает водитель. — Несчастный случай. Иногда случается.       Наверное, это выглядит, как и все остальные несчастные случаи, но я почему-то знаю, что это было что-то другое.       В тот вечер за ужином мы с Китнисс не отрываемся друг от друга. Этот ритм мы установили в тот первый вечер в Одиннадцатом. Я держу её за руку под столом, так что ей приходится левой рукой запихивать в рот горох, рассыпая его по столу в беспомощном хихиканье. Она кормит меня фаршированной перепелкой, пока я закрываю глаза в преувеличенном блаженстве. Я смахиваю невидимые крошки с уголков её губ и шепчу ей на ухо якобы сладкие слова. Я знаю, что ей будет неловко, если я действительно буду говорить романтические вещи, поэтому, поскольку никто не слышит моих слов, я обычно комментирую других гостей, чтобы отвлечь её от мыслей. «Сиреневый — не цвет мэра». «Ты видела, как Хеймитч засовывал спаржу в салфетку?», «Лучше бы кто-нибудь отвел Гая от этого пунша с шипами, иначе мы будем тащить его за подмышки обратно к поезду».       Сегодня, в Восьмом, я слишком взвинчен, чтобы относиться ко всему легкомысленно. Я почти не шепчусь с Китнисс. После того как еда, наконец, улеглась, мы отправляемся в бальный зал на час официальных танцев, как это было в трех других районах. Эффи каждое утро в поезде проводила с нами курс лекций по постановке ног, хотя Китнисс слишком упряма, а я слишком неустойчив, чтобы сделать настоящую попытку. В основном мы просто раскачиваемся на месте, пока остальные кружатся вокруг нас в фокстроте и вальсе. Это хорошо подходит для нашей роли влюбленных. Остальные танцоры кружатся, танцуют и ласково перешептываются, скользя взглядом по нам, их дорогим питомцам, звездам шоу. Но сегодня я больше не могу быть в центре внимания.       — Давай попробуем улизнуть, — шепчу я на ухо Китнисс под звуки струнной музыки. — Кажется, на втором этаже есть балкон.       — Я бы хотела подышать свежим воздухом, — горячо говорит она. Поэтому мы отходим к столику для пунша, который находится рядом с дверью, и ускользаем в суматохе между песнями.       — Ты выглядела так, будто задыхаешься, — бормочу я, пока мы крадемся по темному коридору.       — Ну, так и было, — отвечает она. — Ты тоже не очень-то веселился, хотя бы раз, правда?       — С чего ты это взяла? — она права, но она никогда не следила за такими вещами во мне.       Она наклоняет голову, устремляя на меня пристальный взгляд серых глаз.       — Ты делаешь паузу. Когда кто-то ведет себя ужасно, а ты не можешь придумать, как от него отмахнуться. Сегодня я видела это дюжину раз, не меньше. Обычно ты можешь отмахнуться почти от всего.       Я устало смеюсь.       — Видимо, мне придется над этим поработать. Мне не стоит так явно выдавать себя.       Мы доходим до конца лестницы в вестибюле, прежде чем пара миротворцев останавливает нас. Когда нас провожают обратно на вечеринку, все считают это очаровательным. Я пригибаю голову, озорно улыбаюсь и, как бы в утешение, чмокаю Китнисс в щеку, а она в ответ сжимает мои пальцы, благодарная, как мне кажется, за старания.       Я даже не пытаюсь заснуть, когда мы возвращаемся в поезд. Я знаю, что Лейс будет являться мне в кошмарах, поэтому я сажусь на край кровати и смотрю, как фабрики восьмого исчезают в мельтешении темных фигур и оранжевого света, пока не убеждаюсь, что все остальные разошлись по своим комнатам. Затем я снова иду в смотровую. Я ненадолго задерживаюсь в вагоне, где хранятся все мои картины, думая, что, может быть, взгляд на них поможет, даже если я не смогу написать новые, но стоять на месте, даже среди своих надежно запечатленных ужасов — все равно что тонуть.       «Ещё девять таких вечеринок», уныло думаю я. «Ещё семь дистриктов, званый ужин в Капитолии, а потом банкет в честь победителей. И вся оставшаяся жизнь после этого».       Прожектор каждый год будет возвращаться, заставляя меня осыпать Китнисс ненужными ласками, заставляя меня продолжать улыбаться и быть услужливым, пока я веду детей своего дистрикта на смерть. Может быть, мне стоило подумать об этом, когда я выбирал привлекательность в качестве своей стратегии на тех первых интервью. То, как я себя преподнес тогда и есть тот человек, которым мне придется стать до конца жизни. Это не казалось таким уж тяжким бременем, когда я думал, что это продлится всего лишь несколько чертовых дней. Когда я думал, что это всё, кем я был на самом деле, всё, в чем я был действительно хорош.       Когда я возвращаюсь в спальный вагон, Китнисс снова кричит. Я слышу её крики из соседнего купе, и они все еще продолжаются, когда я добираюсь до противоположного конца, хотя я двигаюсь быстро, каждый ужасный звук невыносимо скребет по моему сердцу. Я замираю, держа руку на кнопке, открывающей дверь в следующий вагор, и жду, когда она остановится, прежде чем идти дальше, но она продолжает кричать. Она не просыпается.       Не успев понять, что я делаю, я снова оказываюсь в коридоре у её двери. Я не стучусь, а просто вхожу. В море бордовых одеял она выглядит темной, извивающейся фигурой. Я опускаюсь на край матраса и обхватываю её за плечи, удерживая её неподвижно и нежно, пока она борется со мной. Мне приходится несколько раз произносить её имя, прежде чем она наконец просыпается. Она плачет во сне. Её лицо мокрое, глаза опухшие и светящиеся в темноте, они то дико бегают по обстановке, то устремляются на меня, узнавая.       — Мне очень жаль, — вздыхает она, теряясь в растерянности, смущении и затаенном ужасе.       — Все в порядке, — говорю я. — У меня они тоже бывают.       — Точно, — говорит она, вздрогнув. Она проводит рукой по глазам, размазывая следы слез. Она выглядит такой потерянной: она выглядит так, как чувствую себя я. — Ты их рисуешь.       — Ну, я оставил свои кисти дома, так что я хожу, чтобы отвлечься от них, пока не закончится тур.       — И получается?       Я пожимаю плечами. Не думаю, что воспоминания считаются кошмарами, если ты не спишь, но это формальность.       Она опускается обратно под одеяла. Мои руки все еще на её плечах; я чувствую, как она немного расслабляется.       — Останешься со мной? — бормочет она, почти неслышно. Я не совсем понимаю, пока она не сдвигается в сторону, чтобы освободить место. Но как только она это делает, я понимаю, что это единственное, что кажется правильным.       Я забираюсь рядом с ней, изгибая свое тело вокруг неё в идеальном, естественном положении. Это должно помочь ей расслабиться, но я чувствую, как напряжение уходит и из меня. Это знакомый ритм с тех дней в пещере, но на этот раз он более прост и удобен. Живое тело рядом, заземляя нас в наши собственные шкуры. Кровать под нами мягкая, одеяла просторные и теплые. Я обхватываю её руками из инстинкта, а не потому, что только так мы поместимся в спальный мешок, рассчитанный на одного человека. Она полностью расслабляется, когда я это делаю.       Это не похоже на пещеру. В пещере камера была нашим постоянным третьим спутником. Все имело двойной смысл. Теперь никто не наблюдает за тем, как её дыхание успокаивается и я утыкаюсь лицом в изгиб её шеи, чувствую, как её пульс медленно бьется о мою щеку, попадая в ритм моего собственного, когда мы находим путь к покою. Никто не наблюдает за тем, как вокруг нас разворачивается мир, никто не нарушает тишину. Только мы вдвоем, вместе, сдерживая демонов друг друга.       Это редкая и все более труднодостижимая вещь. Мы с Китнисс понимаем друг друга.