Часть 9. Крючок, леска и грузило

      Сначала я даже не замечаю, что проснулся. В конечностях ощущается непривычная легкость, которой я не чувствовал задолго до Игр и кошмаров. Проснуться в пекарне означало вскочить с постели по будильнику, заведенному за несколько часов до рассвета. Я всегда старался двигаться чуть быстрее, чем мои братья, но почему-то мы никогда не спускались вниз достаточно быстро. Если нам везло, то все, что нас ожидало — это мамины резкие слова по поводу нашего опоздания. Но иногда темный час подтачивал её характер, и она готовила ремень, чтобы последний из нас потянулся за фартуком.       Сейчас я нахожусь за тысячи километров от пекарни.       В постели Китнисс Эвердин.              Я вздрагиваю от неожиданности и резкое движение будит её. В тихой, убаюкивающей качке спального вагона мы безнадежно запутались в одеялах, податливые и беспечные, точно влюбленные, которыми мы не являемся. Я вытаскиваю руку из-под её подушки, а ногу — между её икрами и сползаю на край кровати, обеими руками расчесывая растрепанные во сне волосы, пока сознание опрокидывается на меня, как ведро ледяной воды, и оцениваю свое отяжелевшее во сне тело, тесноту в штанах, которая так часто возникает по утрам. Ремешки моей искусственной ноги натирают колено. Обычно я снимаю её, чтобы поспать, но я не планировал оставаться здесь всю ночь. Я просто хотел поселить её в безопасном месте, подальше от кошмаров. Это… похоже на пересечение ярко-красной черты.       Китнисс вяло переворачивается, скручиваясь в тугой рулон бордовой ткани и моргает на меня туманными серыми глазами. Похоже, она не разделяет моей тревоги.       — Уже утро?       — Да. Извини.       Между её идеально уложенных бровей пролегает хмурая морщинка. Сосредоточенный хмурый взгляд, который я помню по Играм.       — За что?       Я неопределенно машу рукой в сторону кровати.       — Мне больше не снились кошмары этой ночью, — говорит она задумчиво. — Ты спал?       Очевидно.       — Да, мне тоже не снились кошмары.       — Прошлой ночью Эффи дала мне снотворное, — пробормотала она. — Но оно просто держало меня во сне, пока… ну…       Я очень хорошо себе это представляю. В лучшем случае мне приснились бы остатки Катона у Рога изобилия. Я не могу представить, что не смогу отвести взгляд или проснуться от того, что над ним рычат переродки. Каждый раз, в какой-то момент, хныканье и стоны начинают звучать как Китнисс.       — Ты ярко красный, — замечает Китнисс.       — Прости, — снова говорю я. — Я пойду. Тебе нужно уединиться.       Она приподнимается на локтях, сквозь туман в глазах проглядывает сосредоточенность.       — Пит. Я наконец-то выспалась, ты наконец-то выспался. И больше никаких кошмаров. Не извиняйся.       Это приказ. Это напоминает мне о том, как она играла в медсестру. «Ешь груши, Пит. Пей больше воды. Ты должен был разбудить меня, чтобы я сменила тебя». Китнисс всегда становится властной, когда пытается о ком-то позаботиться.       Я не могу просто не сожалеть. Если я не буду извиняться, то могу случайно показать, как я счастлив, что она не возражала против моего присутствия. Но у меня впервые за несколько недель появилась энергия в мышцах, так что я могу хотя бы притвориться.       — Мы, наверное, проспали, — говорю я. — Держу пари, Эффи сейчас направляется сюда, чтобы прочитать нам лекцию. Я дам тебе переодеться к завтраку.       Спальный вагон пуст, когда я проскальзываю обратно в свою комнату, что доказывает правильность моей теории. Я натираю мазью раздраженное колено, переодеваюсь в свежую одежду и последним прихожу в вагон-ресторан, хотя и пропускаю утренний душ. К этому времени поезд мчится по глубокому туннелю в вечнозеленом лесу. Не то чтобы они были похожи на леса дома, которые в это время года выглядят голыми, все коричневые, без единого листочка на ветках. Эти сосны стоят прямо, как армия миротворцев, покрытые чешуйчатой корой и увенчанные шишками с зелеными иголками. Китнисс не сводит с них глаз, пока уплетает огромную миску овсянки — аппетит наконец-то вернулся.       — Я думала, что все леса выглядят одинаково, — наконец признается она, заметив, что я за ней наблюдаю. — Этот какой-то странный. Он слишком симметричный.       Эффи пускается в объяснения о сосне, орехе и красном дереве, видимо, это часть её хобби по архитектурному дизайну, что заставляет меня вспомнить тот вопрос из теста в первый день учебы. О нехватке пиломатериалов в Седьмом, из-за которой якобы задержали поставку вакцины от оспы. Как я должен был доказывать, что это оправдывает капитолийские казни, пока рабочие не начнут выполнять квоту.       В этот момент мечтательность утра исчезает и на смену ей приходят ставки тура. Мы высаживаемся в Седьмом, и я отчаянно ищу доказательства того, что, может быть, этот район стабилен, может быть, это то место, где наша победоносная пара наконец-то закрепится. Пока что нас встретили равнодушно в Девятом, скептически в Десятом и с откровенной яростью в Одиннадцатом и Восьмом, так что есть куда стремиться.       Дерри и Редда, трибуты из Седьмого, погибли в кровавой бойне у Рога изобилия. Можно подумать, что после этого никто в округе не обращал особого внимания на Игры, но это ошибочное мненин. Редда была самой младшей в семье из девяти человек, у которых огромные руки, как бревна, и я боюсь, что они начнут наносить удары, пока Китнисс деревянно произносит свои реплики. У Дерри на платформе вообще нет семьи — на место, где должны были находиться его близкие, усадили наставников Седьмого дистрикта, и их взгляды настолько остры, что могут убить.       Когда приходит моя очередь говорить, мне остается только пытаться установить хоть какой-то дружеский зрительный контакт с толпой дровосеков во фланелевых комбинезонах, которые выглядят, как миротворцы на отдыхе. Если бы они сопротивлялись, я не уверен, что мышцы Капитолия смогли бы их удержать.       К тому времени, когда мы вечером возвращаемся к поезду, я так же напряжен, как и вчера. Завтра будет шестой район, семья Джейсона. Я боюсь, что все будет как в Восьмом, что у него будет семья, которая будет выглядеть так же, как он, как Лейс. И когда я встречусь с ними взглядом, то смогу вспомнить только кровь, а не его невинный лесной взгляд, буйство веснушек и дикие кудри. Если мне вообще удастся заснуть, то это будет единственное, что мне приснится.       Когда мы расходимся для сна, я прохожу мимо двери Китнисс в свое купе спального вагона.       — Куда ты идешь? — окликает она меня.       Я оглядываюсь. Она ждет меня, держа руку на дверной ручке, её поза легкая и ожидающая, немного смущенная. Она выглядит вымотанной. Наверное, слишком устала, чтобы думать о том, что обычно подразумевает такое приглашение, потому что, конечно, это не имеет никакого отношения к тому, почему она спрашивает. «Я наконец-то выспалась, ты наконец-то выспался. Больше никаких кошмаров». Практичное предложение, как и она сама, от которого трудно отказаться.       Тем более что я не хочу отказываться.       — Мне нужна пижама, — говорю я. — И почистить зубы.       Она кивает.       — Хорошо. Я оставлю дверь незапертой.       В ту ночь мне не снится ни Джейсон, ни что-либо еще.

***

      По негласному соглашению мы снова становимся командой. Пятый район стал для меня хуже из-за Финч: я собрал ягоды морника, а она доверилась мне и съела их и из-за этого она умерла. По крайней мере, если бы я убил её нарочно, я мог бы стоять на этой сцене и признавать свою вину, но я весь визит думаю о том, как легко вместо неё мог бы оказаться я. У неё есть младшая сестра, тоже подходящая по возрасту для Жатвы, с таким же быстрым и острым взглядом. Не могу отделаться от мысли, что она обижается на меня за то, что я не так умен, как Финч, и все равно её обошел. Она все время наблюдает за мной и не хлопает, когда суфлеры говорят ей об этом. Я боюсь за неё. Ничто не помешает им в следующем году назвать её имя в качестве наказания, если они не смогут легко вычеркнуть её неповиновение из эфира.       Я прекрасно справляюсь с речью и общением с высокопоставленными лицами; у меня никогда не бывает проблем с тем, чтобы говорить правильные вещи, даже когда мое нутро завязывается в узел. Но я продолжаю пропускать шаги на танцполе после того, как был подан десерт. В конце концов, когда начинается более оживленная мелодия, Китнисс снимает туфли и подтягивает меня к основным движениям танца, который больше популярен на вечеринках Шлака, чем на торговых. Оказывается, он похож на танец, которым люди наслаждаются в Пятом, и все считают романтичным, что она уговаривает меня и мою искусственную ногу пройти через незнакомые шаги, так что вся вечеринка в конце концов присоединяется, переходя в свою собственную версию танца.       Я забываю о Финч почти на пятнадцать минут, пока Китнисс кружится и танцует, её голос мелодичен, а локоны блестят в свете ламп. Она, конечно же, отрывается для зрителей, рассказывая историю о потерявшей любовь девушке, но её глаза не отрываются от меня весь вечер, и некоторые эмоции в них настоящие. Те, которые не нужны для спектакля. Забота, беспокойство. Может быть, и другие, но я стараюсь не позволять себе снова ввязываться в эту игру в угадайку.       В ту ночь она трижды пытается уснуть и каждый раз кошмары выбивают её из колеи за доли часа. Наконец, далеко за полночь, она, кажется, успокаивается. Она путает пальцы в волнах на моем затылке, когда её дыхание замедляется, притягивает мой лоб к своему, и её рука все еще там, когда наступает утро.       Видимо, один из членов команды подготовки Китнисс застает меня, когда я выскальзываю из её комнаты, потому что они все щебечут об этом, когда мы приходим на завтрак.       — Эффи говорила со мной об этом, — говорит Китнисс, закатывая глаза, пока мы ждем, когда нас проводят на сцену в Четвертом дистрикте. — Она хотела убедиться, что я знаю, как пользоваться противозачаточными средствами. Она думает, что мы никогда раньше не слышали об этом в Двенадцатом.       Я весь краснею.       — Не хочешь взять перерыв на ночь или две?       Китнисс нетерпеливо взмахивает рукой:       — О, нет. Это хорошо, что они сплетничают. Я сказала ей, что мы будем более сдержанными на случай, если она решит рассказать маме, но маме на самом деле все равно. Это просто раздражает. Я люблю Эффи, но она действительно считает нас отсталыми, не так ли?       Смущения от этого — и реакции команд, и того, как мало Китнисс это волнует — достаточно, чтобы речь мэра превратилась в размытое пятно в моем сознании.       Однако я не могу отрешиться от этого навсегда, потому что Четвертый — это место, откуда родом Эшлинг, а это не то чувство вины, которую можно долго игнорировать.       Её округ так же прекрасен, как и она сама. Церемонии проходят на помосте, выступающем над скалистым утесом, над лазурным заливом, искрящимся в полуденном свете. На одном из краев побережья сотни маленьких рыбацких лодок стоят на якоре, ожидая начала праздничного дня. Четвертый — это район Профи, привыкший к тому, что некоторые из трибутов возвращаются домой с Игр, и привыкший к богатству и подаркам, которые приходят с этими победами. Мы видим это по правильно вымощенным улицам, ухоженным цветочным горшкам под окнами жителей и теплому воздуху, дующему из вентиляционных отверстий внутри здания правосудия, прогоняющих ветреную прохладу, задерживающуюся на улице.       Пейзаж здесь представляет собой сплошные контрасты. Плоский и сухой на въезде, но внезапно превращающийся в островки таких же сухих сосен из Седьмого, которые упираются в скалистую береговую линию. Островки в конце концов уступают место заливу, где рыбацкие лодки и главный город заполонили каждый метр открытого пространства.       Кажется, что Четвертый наложил печать на природу, выкопал дыру в береговой линии и заставил ландшафт освободить место для своих домов и лодок. Но вокруг, насколько хватает глаз — вода, и ничто не может заставить её отойти на второй план. По краям она темно-синяя и покрыта белой пеной, а дальше — бездонная серо-зеленая, которая медленно сливается с небом в точке бесконечности на горизонте. Глядя на него, кажется, что можно заблудиться. Четвертый совсем не похож на зеленый маленький Двенадцатый со всеми его закоулками и щелями, место, которое едва ли можно отличить от всего, что его окружает.       В Четвертом знают, чего хотят. И пока мы стоим на сцене, произнося свои реплики, я чувствую, что то, чего хочет Четвертый и то, чего хочет президент Сноу — не одно и то же.       Я жалею, что не потратил время на то, чтобы узнать Эшлинг получше, что не попытался понять, что за человек вырастает в таком месте. Как это место сделало её достаточно доброй, чтобы рискнуть ради меня; как это место сделало её тем самым спокойным членом стаи Профи. Готовность убивать, но отсувие кровожадности. Как это сочетается с нетерпеливой, беспокойной энергией толпы, когда мы произносим свои речи.       — Я бы хотел когда-нибудь побывать здесь, — говорю я Китнисс перед ужином. — Не для чего-то официального. Просто для отдыха. Представляешь, как можно провести целый день у воды, ничего не делая?       — Ты хоть плавать умеешь? — скептически спрашивает она.       — Я мог бы научиться.       В Двенадцатом нет водоемов. И уж точно нет бассейнов. Гай, правда, говорит о плавании кругами у себя дома, в Капитолии, но мы будем бывать в Капитолии каждый год до конца жизни. Я должен найти в этом какую-то положительную сторону.       — Если ты когда-нибудь научишься плавать, я научусь печь, — решительно говорит она.       — Выпечку гораздо легче освоить, чем плавание, знаешь ли, — замечаю я. — Я могу научить тебя в любое время.       — Конечно, — она кладет ноги на диван. Эффи, расположившаяся в шезлонге на другом конце, неодобрительно фыркает, а на губах Китнисс появляется крошечная довольная ухмылка.       — Но дома ты каждый день готовишь мне отличные булочки с сыром, так почему я должна учиться?       Последние несколько ночей мы спали хорошо, но недостаточно долго. Частично мы просыпаемся от кошмаров, частично от бессонницы, поскольку храним свои личные тревоги в тишине постели, стараясь не беспокоить друг друга, но притворство пропадает в ночь после Дистрикта Четыре.       Не знаю, что на уме у Китнисс, но я думаю об Эшлинг и об Умбере из Третьего, с напоминанием о котором мне придется столкнуться завтра. Этот тур — последнее, что Панем когда-либо услышит о них. Мы словно путешествуем по стране и обрываем последние нити других трибутов. Ощущение такой глубокой неправильности, и я не могу от него отделаться.       Это чувство цепляется за меня даже сильнее, чем ноющая тревога, что мы делаем недостаточно, чтобы утихомирить Сноу. Сноу и его махинации могут причинить боль нам и всем, кого мы любим, но ни для кого не секрет, кто он такой и что он делает. Я ненавижу те маленькие способы, которыми мы идем на компромисс, пытаясь уберечься от его гнева. Власть, которую он имеет над нами, заставляя нас молчать, когда мы должны говорить, говорить сердитым людям, что им не на что сердиться, заставлять нас считать правильное неправильным, а неправильное — правильным.       — Не устал? — пробормотала Китнисс, врываясь в мои тревожные мысли.       Я вздыхаю и на мгновение откидываюсь от неё на спину. Хрустальная инкрустация на потолке тускло мерцает над нами, словно ложные звезды.       — Я измучен. Я просто не могу успокоить свой разум.       — Я тоже, — она тоже переворачивается на спину, так что мы оказываемся в зеркальном отражении друг друга. — Я убила её, девушку из Четвертого дистрикта. С помощью ос-убийц. Это моя первая жертва после Руты.       — Рута не была твоей жертвой.       Слышен шелест одеяла, когда она стряхивает с себя это утешение.       — Я твержу себе, что это была самозащита. Она бы убила меня, если бы смогла забраться на дерево. Но потом нам пришлось стоять там и смотреть на её семью во время всей этой речи, и я просто…       Она не продолжает, но я прекрасно понимаю, что она имеет в виду.       — Ты когда-нибудь говорила с кем-нибудь об этом? — спрашиваю я. — Какими были Игры?       Она вздрагивает.       — Нет. Я бы никогда не смогла переложить это на кого-то другого. А ты?       Я смеюсь, не желая, чтобы это вышло горько, но так оно и вышло.              — С кем бы мне говорить об этом, Китнисс?       — Ну, не знаю, с твоими братьями? — потом она, кажется, вспоминает молчание после того, как меня вызвали на сцену, когда Рэй не вызвался добровольцем. Она предлагает, на этот раз более нерешительно, словно осознавая, как мало она знает о моей жизни:       — Твои друзья? Из… рестлинга?       — Эти ребята ничего не понимают. То, что меня забрали, было для них благом, понимаешь? Потому что это были не они. И я вернулся домой живым, так что им даже не нужно чувствовать вину за свою радость.       — Неужели твои друзья действительно так думают? — спрашивает Китнисс, скандаля от моего имени. Я тихонько смеюсь: мне нравится эта её безумная собачья преданность. Китнисс быстро осуждает людей, но, честно говоря, зачастую они этого заслуживают.       — Нет, не мои настоящие друзья. Только некоторые из тех, что были раньше.       — Хорошо, так кто же твои настоящие друзья?       Я рассказываю ей об Олив и Рэми, о Мейзи и Хоуи, о Ханне и даже об Алонне, хотя о злополучной влюбленности последней я умалчиваю. Вместо этого я рассказываю ей о Делли и её новых отношениях с Мэдж. («Я знала об этом», — говорит Китнисс. «Мэдж иногда приглашает меня на чай, теперь, когда я не хожу в школу»).       — А почему бы тебе не поговорить с ними об Играх? — спрашивает Китнисс.       Я бы предпочел не называть истинную причину: это звучит слишком грустно. По правде говоря, мой круг друзей в моем кратком изложении более прочен, чем в реальной жизни. Было время, когда я был частью большой компании, но теперь это люди Делли. Она — колесо, а я — всего лишь одна из спиц. Они стараются изо всех сил, и я знаю, что им не все равно, но если бы я стал рассказывать им о своих проблемах, это было бы просто бременем. Я и так достаточно их обременяю. Они в опасности, пока мы с Китнисс не успокоим Сноу.       — Все так, как ты сказала, — говорю я ей. — Это не та вещь, которую можно взваливать на других людей, если в этом нет необходимости.       Она кивает и потом долго молчит. Я не знаю, думает ли она о том, что я сказал, или наконец-то начинает засыпать, пока она не говорит:       — Ты можешь поговорить со мной, если это поможет.       Я переворачиваюсь и снова притягиваю её к себе:       — Ты уже помогаешь, просто находясь здесь.       Она ничего не отвечает, только бормочет:       — Думаю, нам лучше действительно поспать, а то Третий будет адовым.       Но я клянусь, что слышу в её голосе призрак улыбки или, по крайней мере, легкость, близкую к ней.       «Остановись здесь», твердо говорю я себе. «В прошлый раз все тоже было именно так. Помни, чего она на самом деле хочет от тебя».       Но когда я упираюсь подбородком в её волосы и чувствую, как из неё уходит напряжение, мое предательское сердце подскакивает, всего один раз. И я с глубокой, фаталистической уверенностью понимаю, что все еще доверяю Китнисс Эвердин часть себя, которую она не обещала защищать.

***

      К тому времени, как мы достигаем Дистрикта Два, никакое количество сна не может подавить тошноту в моей груди. Два последних района Профи — оба ужасны. Не потому, что в них кипит бунт, а наоборот. Внезапно возникает ощущение, что возможность ускользнула из наших пальцев еще до того, как мы поняли, что теряем хватку.       Парад во Втором длится почти три часа, энтузиазм толпы до тошноты искренен, хотя и слегка тронут негодованием. Во Втором больше всего победителей среди всех дистриктов и в этом году у них могло бы быть на два победителя больше. Катон и Мирта выиграли бы от изменения правил, которое спасло мне жизнь. Я представляю, что все в толпе чувствуют себя немного обманутыми, вынужденными чествовать пару таких удачливых ничтожеств, как мы, но недобрые предчувствия не идут глубже этого. Они полностью сосредоточены на теме дня: наградах, почестях и пропаганде Панема.       Только здесь это не пропаганда — это стиль жизни. Даже маленькие дети выходят, чтобы вручить букеты победителям. Блондинка с косой, как у Китнисс, приподнимается на цыпочки, чтобы что-то прошептать, передавая цветы, и Китнисс отходит от неё с белым лицом.       — Что случилось? — спрашиваю я с улыбкой, готовой к съемкам, беря её руку в свою.       — Она сказала, что когда-нибудь станет добровольцем. Как я.       Китнисс не снятся кошмары между Вторым и Первым, потому что она вообще не засыпает, как и я. Где-то в предрассветные часы она шепчет мне: «Я убила их, я убила их обоих», имея в виду Диадему и Марвела, а потом зарывается лицом в подушку и начинает дышать с запинкой, так что я понимаю, что она плачет. На следующий день я возвращаю ей всю её поддержку в предыдущих районах, восполняя пробелы, когда она не может говорить, пожимаю руки и устанавливаю зрительный контакт, чтобы никто не заметил её застывшего выражения лица или рук, сжатых в испуганные кулаки по бокам.       Это сработало только потому, что Диадема и Марвел были моими союзниками, хотя теперь все знают, что я намеревался дважды обмануть их. Так уж повелось в Играх. В таком районе Профи, как Первый, люди не слишком дорожат этим. Они отмечают мою любезность и спортивный дух, а я делаю комплименты каждой красивой вещи — их много, в Первом производят предметы роскоши.       Интересно, как смотрят на нас жители Восьмого, Четвертого, Одиннадцатого, когда мы любезничаем с фаворитами Капитолия. Я уверен, что все это не поможет. Мы в отчаянии, когда после каждого из последних округов загоняем Хеймитча в угол в поисках хоть какого-то намека на то, что мы смогли что-то изменить. Китнисс открыто враждует с ним, а я прибегаю к безудержному попрошайничеству. Хеймитч, как ни странно, сократил количество выпитого вдвое и вообще отказывается что-либо говорить. В ночь после Первого дистрикта он фактически уходит от нас. Когда мы идем за ним в его купе в спальном вагоне, он запирает дверь.       — Он забыл свой напиток, — говорю я, вышагивая по комнате Китнисс в ту ночь, пока она деревянно сидит на краю кровати. Ни один из нас не может успокоиться настолько, чтобы свернуться калачиком и притвориться, что нам удалось заснуть. — С каких это пор Хеймитч оставляет после себя выпивку?       — Это на него не похоже, — бормочет она. — Что, по-твоему, это значит?       Я не отвечаю, потому что думаю, что это значит, что мы терпим неудачу, а это, похоже, последнее, что она хочет услышать. Но к этому моменту у нас уже выработалась некая стенография. Мы знаем, какие паузы и молчания что означают. Поэтому я не смог смягчать удар, промолчав.       Потом мы оказываемся в Капитолии и время, отведенное нам на исправление ситуации полностью закончилось. Как только поезд въезжает на станцию, дежа вю обрушивается на меня, как пощечина. Кипящая толпа заполняет вокзал, крики и волчий свист нарастают в грохоте, люди машут нам серпантином и разноцветными шарфами, умоляя игрушек-победителей взглянуть на них. Я подхожу к широким окнам вагона-ресторана и машу в ответ, как и раньше, и на этот раз ко мне присоединяется Китнисс, что им очень нравится.       До вечеринки в президентском особняке нам предстоит провести здесь три дня, что каким-то образом означает девять вечеринок.       — В сутках три приема пищи, Пит, — говорит Эффи. — Так что да, три вечеринки в день! Иначе ты ни за что не смог бы встретиться со всеми, с кем должен! Я бы хотела, чтобы у нас был месяц, честно говоря. Вы могли бы по-настоящему освоиться и узнать все, что может предложить Капитолий! Но, полагаю, для этого у вас есть вся оставшаяся жизнь…       После каждого события — искрометного, хаотичного, бесконечного — мы получаем короткую передышку в Учебном центре. В межсезонье Голодных игр все здание пустует, кроме пентхауса. Мы остаемся в наших старых покоях.       Когда мы впервые взмываем в небо на стеклянном лифте — я, Китнисс, Эффи и Хеймитч, а стилисты и команда отправляются следующим рейсом со своим оборудованием — все снова становится похожим на прошлое лето. Напряженная тишина, безошибочное чувство ужаса. Когда двери открываются в холл пентхауса, ни один предмет мебели не сменил своего места. Обычно мне снятся кошмары об арене, но это место мне тоже снилось и на какой-то момент я вдруг перестаю понимать, реальность это или что-то, придуманное моим разумом. Но это проходит. Я распаковываю свою небольшую сумку на комоде и бросаю взгляд на ту же огромную, безликую серую кровать, а затем почти не прикасаюсь к ней до конца выходных, пока вечеринки продолжаются, заставляя меня чувствовать себя все более больным с каждым часом.       В последний день, когда мы возвращаемся в Учебный центр, я чувствую себя столетним стариком, и все остальные — кроме Эффи, во всяком случае, — выглядят так же. Хеймитч снова начал нормально пить, как только поезд прибыл на станцию и сразу же направился к пополненной барной тележке, хотя уже выпил около пяти бокалов шампанского с апельсиновым соком. Это заставляет Эффи в спешке отправиться в комнату. Китнисс, которая с каждой вечеринкой становится все тише и тише, пробралась к диванам и сидит там, уставившись в выключенный телевизор, пока Хеймитч возится с бокалами и графинами.       Я уже собираюсь последовать за Эффи, когда Китнисс произносит:       — Нам нужно обручиться.       Я удивленно оборачиваюсь на Китнисс, не уверенный, что правильно её расслышал. Хеймитч с грохотом опускает пробку на огромную бутылку вина в форме лебедя.       — Тебе нужно принять снотворное Эффи, солнышко. Ты просто сходишь с ума от бессонницы.       — Я серьезно, — Китнисс сжимает и разжимает руки в кулак, сминая шифоновую юбку. Сегодня она облачно-голубого цвета. — Все равно ведь все к этому идет, верно?       — Китнисс, перестань, — говорю я, делая шаг к ней, но она продолжает говорить, словно не слыша меня.       — Ты сам сказал это, Хеймитч. Каждый год до конца жизни мы должны приезжать сюда и быть менторами, нас будут показывать по телевизору и спрашивать о нашем романе. В конце концов, мы должны пожениться. Так почему бы не сейчас, когда мы можем что-то получить от этого?       Она не сводит глаз с пустого телевизора. Я бросаю умоляющий взгляд на нашего бывшего ментора, надеясь, что он скажет ей, насколько это нелепо, но он просто стоит с бокалом вина в одной руке и плоским, прищуренным выражением лица, и я понимаю: это еще один из тех разговоров, которые они вели без меня.       — Китнисс, — снова говорю я, поворачиваясь к ней. У меня уже готов контраргумент, но как только она встречает мой взгляд, он замирает у меня на языке. Она не извиняется, потому что, чтобы выглядеть извиняющейся, она должна выглядеть так, будто вообще что-то чувствует. Вместо этого она — пустота, бездонность.       И это потому, что она права. Я уже предполагал, что нам придется годами играть в любовников, каждый год возвращаясь к наставничеству. Но после этого будут десятки Игр, множество новых драм, чтобы отвлечь толпу. Я думал… ну, я думал, что однажды мы им надоедим.       Наверное, это было наивно.       Думаю, когда-нибудь Китнисс Эвердин станет моей женой, даже если это последнее, чего она хочет.       Она смотрит на меня, сжимая и разжимая пальцы на юбке, и ждет моего ответа, который, явно ничего не значит в этом притворном голосовании, которое она мне предлагает. Я могу сказать только одно, потому что есть только одна вещь, которую мы можем разумно сделать.       — Хорошо, — говорю я. — Попробовать стоит. Но не могли бы мы обсудить детали позже? Я хочу немного вздремнуть перед завтрашней вечеринкой.       Я исчезаю в своей комнате, не дожидаясь разрешения уйти. Я становлюсь у окна от пола до потолка, безразлично глядя на оживленные улицы внизу. Я пытаюсь распутать узел боли, завязанный в моей груди, но каждый удар затягивает его все туже, пока внутри меня не остается ничего, кроме боли. Нет места для воздуха, нет места для дыхания.       Я не знаю, о чем я думал. Я действительно не знаю. Что однажды Капитолий отпустит нас, Китнисс почувствует свободу выбора, и она решит выбрать меня? Последние несколько недель это не было похоже на самую безумную мечту. У нас есть естественный ритм, врожденное понимание, основанное на нашем хрупком новом доверии. Когда у нас будет больше времени, когда мы будем годами или десятилетиями поддерживать друг друга во всем этом дерьме, когда у нас будет немного пространства, чтобы решить для себя, я подумаю, что, возможно…       Но в этом-то и проблема, не так ли? Наши отношения всегда будут определяться Капитолием и Играми. Они никогда не станут по-настоящему реальными. Даже если бы ей позволили выбирать самой, было бы лучше, если бы она оставила меня и выбрала Гейла. По крайней мере, тогда мы все были бы уверены в том, что она чувствует и почему.       Через некоторое время Хеймитч входит без стука. Он подходит и встает рядом со мной у окна, его стакан с виски уже наполовину пуст. Он молча потягивает его, глядя на улицы, а потом неловко хлопает меня по плечу, что мне совсем не нравится. Я пожимаю плечами, сбрасывая его руку.       — Все в порядке, Хеймитч.       Он фыркает и делает еще один глоток виски.       — Это то, что ты называешь хорошей актерской игрой?       — Правда, все в порядке, — говорю я голосом, который не похож на мой собственный. — Она права. Не похоже, что у нас остались другие варианты.       Я вижу отражение Хеймитча в оконном стекле. Его выражение лица на мгновение меняется, становясь совсем не похожим на Хеймитча. Как будто его морщины — это линии стресса, и настоящий Хеймитч на мгновение проступает сквозь алкогольную дымку. Это сожаление и я понимаю почему. Эта романтика началась с нас двоих. Я предложил его в качестве стратегии для интервью, он меня поддержал, и теперь посмотрите, к чему это привело. Я, конечно, жив, но стоило ли это того?       Все детство я был обузой для своей матери, а теперь всю оставшуюся жизнь буду обузой для Китнисс. Она бы выжила и без меня, все это знают. Теперь же она никогда от меня не избавится.       — С другими победителями случалось и более худшее, — бормочет Хеймитч, словно осмеливаясь предположить обратное. — По крайней мере, ты получаешь все, о чем мечтал.       Я смеюсь над ним.       — Все, о чем мечтал? Хеймитч, я хотел, чтобы она была в безопасности и счастлива. А это…       Это не безопасность. Это Сноу диктует нам условия. И мы так боимся его, что у нас нет выбора, кроме как заглотить эту наживку. Крючок, леску и грузило.       В стекле отражение Хеймитча наблюдает за мной.       — С тобой она в безопасности, — говорит он неожиданно хрипло. — И она будет счастлива. У нее все могло быть намного хуже.       Я отвожу взгляд от него на серебристые улицы внизу, сверкающие, как ряд ножей.       — Может быть, — говорю я ему. — Но она никогда не хотела меня. Это тоже должно иметь значение.