Часть 10. Звездные влюбленные больше не нужны

      Мы с Китнисс остаемся наедине с собой до тех пор, пока не прибывают команды подготовки, чтобы переодеть нас в последние наряды для интервью. Сегодня вечером мы беседуем с Цезарем Фликерманом на сцене Учебного центра при живой аудитории, как и перед Играми. Потом будет вечеринка в особняке Сноу, которую мы покинем около полуночи, чтобы поезд мог доставить нас обратно в Двенадцатый на Праздник урожая, который завершит наши обязательства перед Капитолием ещё на несколько месяцев.       Или я так полагал до сегодняшнего дня. Когда я сделаю предложение, а Китнисс согласится, свадьба, конечно, состоится. Захочет ли Капитолий устроить её быстро? В конце концов, они могут обрушиться на нас в бонусном раунде костюмов, помпезности и обстоятельств. Или они позволят нам отложить это на несколько лет, ведь нам еще нет восемнадцати? Может быть, помолвки будет достаточно, чтобы заполнить интервью во время игр следующего года, по крайней мере, когда не будет никаких трибутов, активно умирающих на камеру.       Я вяло ковыряюсь в бутербродах и чашке чая. Как обычно, я закончил подготовку почти за час до Китнисс, а Хеймитча нигде нет. Порция, похоже, уловила мое настроение и выпроводила мою группу подготовки к вечеру, бросив на меня обеспокоенный взгляд через плечо, когда они уходили. Я неравнодушен к этой новой, внимательной Порции, хотя её трудно было не любить с самого начала: она такая позитивная личность.       — Пит?       Китнисс выходит из своей комнаты в мягком и кружащемся кремовом платье, которое заставляет её оливковую кожу сиять. Оно похоже на платье с нашего первого послеигрового интервью, только гораздо бледнее, больше похоже на отражение света, чем на само пламя. Им очень нравится, когда её волосы уложены и завиты; сегодня они перекинуты через одно плечо в виде сияющего каскада спиралей. Она прекрасна в любом виде, но каждый вечер она выглядит так, будто у неё руки чешутся соскрести с лица все распущенные локоны. Мне кажется, я могу на пальцах одной руки сосчитать, сколько раз я видел Китнисс Эвердин по-настоящему удобной во всех смыслах этого слова.       Она подходит и садится рядом со мной на диван.       — Хеймитч сказал мне оставить тебя в покое, — говорит она. — Но я действительно хотела сказать, что… если бы я могла придумать что-нибудь получше, я бы это сделала.       Она пытается быть милой, но я не хочу больше слышать о том, что выйти за меня замуж — это последнее, чего она хочет.       — Я знаю.       Это определенно заметно по моему голосу. Она неловко двигается на своем месте.       — Если это поможет, я вообще никогда не хотела выходить замуж. Ни за кого. Даже до Игр.       — Правда?       Моя первая мысль — я ей не верю. То есть я верю, что она считает это правдой. Но я видел её язык тела, когда она гуляет с Гейлом, насколько она более расслаблена, когда у неё есть партнер, её собственный человек, кто-то, на кого она может полностью положиться.       — Моя мама очень любила моего отца, — говорит она мне. — Когда он умер, это разрушило её. Она до сих пор не совсем в порядке. Это не стоит того, чтобы вот так просто потерять человека. А ведь есть так много способов потерять кого-то, особенно сейчас.       Она закручивает руки в складках мягкого платья, которое слишком желтое для свадебных цветов. Её лицо тоже перекошено, на нем множество хмурых черт. Она выглядит расстроенной, как будто чувствует, что сказала это неправильно. Но мне кажется, я понимаю.       — Это справедливо, — говорю я ей.       Она слегка хмурится на меня. Воинственно, потому что чувствует себя уязвимой.       — Не говори того, что не имеешь в виду, когда нет камер.       — Нет, правда, я понимаю.       Я имею в виду, я не чувствую того же. Нам так мало позволено; не должны ли мы, по крайней мере, иметь столько любви, сколько можем?       И все же. Я видел Китнисс, когда она думала, что потеряет кого-то, кто ей дорог. Прим, во время Жатвы. Гейла на чердаке в Одиннадцатом дистрикте, когда она призналась, что президент Сноу угрожал ему. Даже меня, на арене перед пиром — и она не ставит меня так высоко, как остальных. Она не лжет и не драматизирует, когда говорит, что её погубит абсолютная любовь к кому-то, чтобы потом потерять его.       — Это просто отстой, — говорю я наконец. — Что есть так много причин бояться.       Она мрачно кивает на Учебный центр вокруг нас.       — Можешь ли ты представить, что у тебя есть дети, когда с ними может случиться такое? И они любят вытягивать имена детей Победителей. Я никогда не хотела рисковать.       Я вздрагиваю. Внезапно я представляю, как крошечная Китнисс, не больше Руты, поднимается на лифте, возится с многочисленными вилками и ложками на шикарных ужинах, лежит неподвижно, пока команда подготовки вырывает все волосы с её тела, трясется на интервью с Цезарем, а потом её бросают на арену, как кусок мяса волкам.       Я всегда считал, что хочу детей, но я сам ещё ребенок. Я предполагал это смутно, через много лет. Теперь это не так уж и далеко. Сегодня вечером мы обручимся перед камерами. Потом мы поженимся. И, по крайней мере, в этой сказке, которую они рассказывают, следующей частью нашего счастливого будущего будет потомство.       Нет. Моя реакция на это изображение — это жесткий, сильный удар по нутру. На маленького гипотетического ребенка, который принадлежит мне и которого я не могу защитить.       Я поворачиваюсь лицом к Китнисс, чтобы она ощутила всю тяжесть моей убежденности в том, что я скажу дальше.       — Послушай, — говорю я ей. — Я никогда не попрошу тебя сделать то, что тебе не по душе. Мне все равно, чего они от нас ждут. Мы можем быть женаты только на бумаге. Не обязательно иметь детей. Всё, что они попытаются заставить нас сделать, мы сначала обсудим. Мы все решим. Мы сделаем их счастливыми, но я дам тебе столько свободы, сколько смогу.       — Хорошо, — говорит она, но, похоже, это не то облегчение, на которое я рассчитывал. — Я просто… Мне жаль, Пит.       — Тебе все равно не за что извиняться, — заверяю я её. — Если бы мне пришлось делать это с кем-то, я бы выбрал тебя.

***

      Много лет назад я понял: лучший способ защитить себя от других людей — это создать свою личность. Вы создаете версию себя, склеенную как коллаж, собираете воедино все то, кем бы они хотели вас видеть, а затем ставите ее перед своим настоящим «я» как щит. Люди видят то, что хотят видеть, поэтому они никогда не проверяют. Моя мать этого не делала; она была довольна своим методичным, сосредоточенным, мягким, покладистым сыном. Даже мой отец, казалось, находил в той версии меня так много себя, что никогда не задавался вопросом, правда ли это.       Я так долго скрывал настоящего Пита, что уже начал забывать, кто он такой. К тому времени, когда мое имя было названо на Жатве, насколько я знал, притворный Пит был единственной оставшейся версией меня. И в нем были истинные черты. Я всегда предпочитал мягкие манеры. Мне нравится общество других людей, а не одиночество. Я немного романтик. Мне нравятся красивые вещи. Я могу быть настоящей дразнилкой. Все, чего я хотел — это сохранить эти части себя, умирая.       Но потом я выжил, и после Игр я пытался найти под ним себя настоящего. Того, кем я являюсь, когда никто больше не диктует. За кого он борется, что его больше всего волнует.       И все это снова ускользает. Я чувствовал это на вечеринках в Капитолии. Им не нужен Пит, которого я создал для своей матери, а я, конечно же, не дам им того, которого открыл для себя с тех пор, как стал победителем. По крайней мере, я потратил столько времени на то, чтобы придумать мамину версию себя, что теперь легко, слишком легко создать еще одного себя. Капитолийский Пит смеется и шутит; он делает комплименты, когда на них клюют увешанные драгоценностями старухи; он скромен, невинен и рыцарственен, и у него всегда, всегда под рукой Китнисс Эвердин.       Я создал его с умыслом. Теперь, когда мы выходим на сцену для интервью с Цезарем Фликерманом, я вооружаю его. Его обаяние сияет, переливается и кристаллизуется в нечто пуленепробиваемое. Этот Пит Мелларк будет принадлежать Капитолию до конца своих дней, и будь я проклят, если в нем найдется хоть что-то настоящее, что они смогут разрушить.       Воодушевившись тузом в рукаве, Китнисс берет на себя часть допросов Цезаря этим вечером. Темы проще, чем во время Игр: он просто хочет знать о повседневной жизни. Единственная сложность — решить, сколько деталей мы хотим выложить.       Сначала Цезарь и Китнисс говорят о Прим, давая смесь правдивых и ложных ответов. Да, Прим на седьмом небе от счастья, что Китнисс вернулась домой. Конечно же, они переехали в особняк Победителя. Коза живет на заднем дворе. Радует ли Китнисс, что у ее сестры все еще есть домашнее задание?       — Конечно, — сверкает глазами Китнисс. — Я могу спать сколько угодно, а ей все равно нужно идти на занятия.       Ложь — Китнисс каждый день уходит за ограду дистрикта, чтобы побродить по лесу, как и раньше, и каждое утро она просыпается раньше Прим, чтобы сделать это. Но зрителям Капитолия и в голову не придет, что она все еще нарушает границы. Они думают, что она делала это только для того, чтобы выжить.       Затем наступает моя очередь.       — Несчастные звёздные влюбленные, больше не несчастные, — говорит Цезарь, скрещивая ноги в разные стороны и хлопая на меня пудрово-голубыми ресницами. — Как тебе, Пит Мелларк, жизнь с огненной девушкой по соседству?       — Все, о чем я когда-либо мечтал, — говорю я ему, и, начиная с этого момента, все это ложь. А почему бы и нет? Я хорош в этом, а Капитолий только лгал нам. Мы можем победить вдвоем, если покажем себя с лучшей стороны. А когда мы победим, нас оставят в покое. Что у нас когда-нибудь будет хоть какая-то власть, что хоть что-то в нашей жизни будет справедливым.       Я рисую им картину жизни, которой не существует. Каждое утро мы с Китнисс вместе гуляем по деревне Победителей. Я кормлю Леди, козу Прим, когда она в школе. Китнисс попросила меня каждый день приносить ей выпечку (я говорю, что больше всего она любит булочки с изюмом). Миссис Эвердин строго следит за комендантским часом, выигрывая сражения, но проигрывая войну. Цезарь мало спрашивает о моей семье, но то немногое, что я рассказываю, продолжает ту версию истории о моих родителях, которую я набросал для своей команды подготовки все эти месяцы назад: суровая мать, тихий и ласковый отец, профессиональные и стоические братья. Я говорю так, будто и Рэй и Тэк по-прежнему работают в пекарне, потому что это было бы скучно и предсказуемо, так что они, надеюсь, забудут о них обоих. Если о них забудут, то, возможно, они не станут мишенями, если мы все же ошибемся.       — Совершенство, — восторгается Цезарь. — Какая сказка! Скажи нам, Пит, что будет дальше? У вас есть остаток жизни вместе… что вы будете с ним делать?       «Бороться, как черт, чтобы не стать твоим рабом», думаю я, но не позволяю этой мысли промелькнуть в моих глазах.       В отличие от моего первого признания в любви, мы не предупредили Цезаря о предложении. Мы решили, что будет убедительнее, если он искренне удивится. Поэтому, когда я поднимаюсь со стула, чтобы осторожно опуститься на одно колено, наш синеволосый интервьюер вскрикивает.       Я смотрю только на Китнисс. Кольца нет, да и времени не было, поэтому я беру ее за руки. Ее серые глаза смотрят на меня неотрывно, но ее хватка дрожит, и, если честно, моя тоже. Разыгрывать нашу последнюю, лучшую карту так же свободно, как прыгать со скалы.       После ухода Хеймитча я сел с листом бумаги и попытался написать предложение, которое бы попало во все нужные ноты. Величественное, пылкое, полное очарования. Слой больших эмоций из бумажной массы, чтобы отвлечь зрителей от истины, что они загнали нас в угол. Но как бы я ни пытался превратить его в нечто постановочное, оно все равно выходило честным.       В конце концов, я сдался. У меня больше нет сценария. Эти зрители присутствовали на каждом моем признании в любви Китнисс Эвердин. Я пытался отдать ей свое сердце, а теперь оно досталось им. Это единственная вещь о Капитолийском Пите, которая всегда будет разрушительно правдивой.       — Китнисс, — говорю я ей. — Я полюбил тебя с того момента, как увидел, но до Игр не понимал, насколько глубоко. Ты необыкновенная. Ты не просто девушка в огне; ты — каждая звезда на моем небосклоне, — кто-то в толпе аплодирует, я смеюсь, неловко, как будто это не грубо с их стороны — нарушить момент: — Ты верная, упрямая и добрая, и ты уже слишком много заботилась обо мне. Пришло время мне позаботиться о тебе. Отплатить за все, как я и обещал, — я сжимаю ее руки. — Окажешь ли ты мне честь, выйдя за меня замуж?       Она снова смотрит на меня с одним из этих невозможных многослойных выражений, в ее глазах свет пробивается сквозь полог леса, и я ничего не могу с этим поделать. У меня перехватывает дыхание, пульс учащается, как будто все это реально.       Так и есть. Теперь моя очередь заботиться о ней. Она спасла мне жизнь, и эта романтика — моя беда. Я буду использовать это как щит для нее, если смогу. Надеюсь, когда она скажет «да», это будет потому, что я предложу ей то, что ей действительно нужно от меня. Передышка, партнерство, союзник.       — Да, — мягко говорит она. — Да, Пит, да, миллион раз да, — ей даже удается сделать вид, что она немного влюблена.       Толпа приходит в восторг.

***

      Торжество в особняке президента Сноу не имеет себе равных. Они использовали половину территории и огромный банкетный зал в центре особняка. Мы плывем по морю плюшевых диванов и откидных кресел, потрескивающих каминов, у которых слуги по заказу жарят зефир, садов, цветущих не по сезону, и длинных извилистых прудов, наполненных странными, ярко окрашенными рыбами.       В отличие от всех остальных вечеринок, на которых мы побывали в Капитолии, на этой в самый раз многолюдно. Смех и разговоры приятным эхом отражаются от двенадцатиметрового потолка, который стал похож на ночное небо, а музыка доносится от струнных квартетов, плывущих на пушистых облаках над нами. У них, должно быть, очень эксклюзивный список гостей, чтобы создать атмосферу, которая кажется такой шумной, но не удушающей.       Возможно, я успокоился потому, что Китнисс внезапно расслабилась. С момента предложения она пребывает в на редкость приподнятом настроении, особенно после того, как мы прибыли в особняк и увидели комнаты, уставленные столами с, кажется, всеми блюдами, которые когда-либо существовали.       Это сбивает с толку. Сам президент Сноу удивил нас на сцене после того, как она сказала «да» и у меня до сих пор мурашки по коже от такой близости к нему. Клянусь, его искусственный розовый парфюм до сих пор прилипает к моей одежде. Единственный раз я разговаривал с ним, когда нас короновали как Победителей, но в последний раз Китнисс видела его, когда он угрожал убить всех наших близких. Я не знаю, каким образом дыхание одним воздухом с ним сделало ее более спокойной.       Единственное объяснение, которое я могу придумать — это то, что он был доволен нашим выступлением. Может быть, помолвка была правильным штрихом, и хотя бы на одну ночь она почувствовала себя свободной. Но нас окружает так много людей и еще больше камер, что я не могу спросить об этом прямо сейчас. Придется просто смириться.       — Я хочу попробовать все, что есть в комнате, — заявляет она.       — Тогда тебе лучше не спешить.       Она тянет меня к длинному столу, на котором стоит столько супа, что можно утопить целую армию. За ним — еще один стол, полный странных океанских существ, плавающих в соусе, затем еще один, полностью покрытый мясом. За всем этим — не менее пяти вертелов, на которых на углях жарятся корова, коза и несколько свиней. Китнисс останавливается лишь на мгновение, чтобы оценить предстоящую задачу.       — Хорошо, не более одного кусочка каждого блюда, — решает она, прежде чем спуститься вниз.       В кои-то веки мы почти повеселели. Единственное, что Капитолий делает правильно — это еда. Китнисс нарушает свое правило «одного укуса», мгновенно переходя к нескольким супам; я пробую только ее любимые, потому что, взглянув на зал, понимаю, что мы никогда не пройдем весь путь, прежде чем взорвемся. Хлеб и выпечка составляют почти три четверти всего парада деликатесов, и я хочу быть уверенным, что мне хватит места, чтобы попробовать все до единого, плюс немного больше того, что действительно вдохновляет.       Этого оказалось легко придерживаться, потому что все на вечеринке хотят познакомиться с нами, но Китнисс в основном хочет есть. Она кипучая и взволнованная, пока нас представляют женщинам в высоких головных уборах из перьев и мужчинам в пурпурных кафтанах, которые стелются по полу, но ее руки так и норовят вернуться к маленьким улиткам в масляном соусе или крошечным кусочкам баранины, увенчанным свежим листиком шалфея.       Поэтому мне приходится вести множество странных бесед без особой помощи с ее стороны. Стало больше людей с татуировками, подобными той, что сделала Юнона в конце Игр: луны во всех их фазах; снова и снова фраза «В следующий раз в Капитолии», которую я не помню, чтобы Китнисс говорила, потому что в тот момент был слишком занят, пытаясь перекрыть звуки избиения Катона до смерти.       Я ожидал многого из этого, поэтому стараюсь быть готовым к этому, но в итоге все оказывается не так плохо, как я ожидал. Мои романтические жесты вышли из моды, и новый дизайн превзошел все остальные за те месяцы, что мы были дома: маленькая булавка «Сойка-пересмешница», которую Китнисс носила как жетон своего района на арене. Сначала я решил, что это отсылка к ее союзу с Рутой, но я едва помню, как она ее носила. В итоге я не взял с собой жетон дистрикта. Я был слишком дезориентирован, когда меня забирали, а моя семья, конечно, не предложила никаких подарков в последнюю минуту. К тому времени, когда мне пришло в голову импровизировать, все, что я взял с собой из дома, уже исчезло. Но, судя по всему, брошь Китнисс произвела фурор. Люди делали копии, прикрепляли ее к поясам, вышивали на платках и лацканах. Одна женщина даже подошла к Китнисс, выставив вперед грудь, чтобы показать ей гребень Сойки-пересмешницы, выглядывающий из верхней части ее бюстгальтера, и подмигнула мне, наклонившись. Это официальное мероприятие, но многие поклонники заплетали волосы в косы, как это делала Китнисс во время Игр, дополняя образ веточками зелени или маленькими белыми цветочками, а в некоторых случаях — крошечными пластиковыми пересмешниками. Китнисс, кажется, находит все это чрезвычайно забавным, что тоже на нее не похоже. В любой другой день, если бы кто-то ткнул ей в лицо своей грудью, она бы полчаса не могла прийти в себя от смущения. Наверное, такова сила идеально замаринованной свинины.       — Вот, — говорит она, протягивая мне небольшую запеченную птицу, с её пальцев капает апельсиновый соус. — Это потрясающе, но только один кусочек для меня. Остальное возьмешь ты.       Я так и делаю, потому что единственным вариантом было бы выбросить ее. Другие люди так и делают. Но я вырос, питаясь черствыми двухдневными булочками, которые пекарня не могла продать, потому что мы не могли позволить себе пустить их в расход. И мне повезло, что они у меня были. Сегодня я ничего не выбрасываю.       Подготовительная команда Китнисс находит нас вскоре после того, как она начинает терять темп. Мы еще не добрались до стола с булочками, но, судя по всему, Октавия, Флавий и Вения сразу же направились к фонтану с вином и с тех пор от него не отходили. Они пьяно бормочут, едва ли не хуже, чем обычно Хеймитч.       — Почему ты не ешь? — кричит Октавия на Китнисс.       — Я ела, — настаивает она, — но я не могу удержать внутри больше ни кусочка!       Все трое разражаются хохотом. Флавиус, парень, заговорщически наклоняется и говорит: «Никого это не останавливает!» Они отводят нас к маленькому круглому столику между салатами и овощами-гриль. На нем стоят несколько дюжин крошечных бокалов с ножками, наполненных водой. Или, как я предполагаю, именно так. Мы не взяли ни одного, потому что они стоят примерно по глотку каждый, а это глупо. Я подумал, что если захотим пить, то сможем взять настоящий стакан из чаши для пунша.       — Выпейте это, — говорит Флавий, и я беру один. И тут же все трое сходят с ума.       — Не здесь! — кричит Октавия, впиваясь ногтями в мою руку.       Вения задыхается от смеха:       — Ты должен сделать это там. Или ты размажешь всё по полу!       На мгновение я не понимаю, на что она указывает. Затем я вижу символы над дверями на дальней стене. Это ванные комнаты.       Я смотрю на маленький стаканчик в своей руке и меня осеняет.       — Ты хочешь сказать, что от этого меня стошнит?       Снова смех.       — Конечно! — голос Октавии действительно пронзителен. — Так что можешь продолжать есть! Я была там уже дважды. Все так делают, иначе как бы ты мог веселиться на пиру?       Я вдруг не чувствую ни пальцев рук, ни ног, ничего, кроме давления, нарастающего в ушах. Я понятия не имею, что делает мое лицо. Я ставлю маленький стаканчик обратно на стол, как будто это бомба, и говорю Китнисс:       — Идём. Давай потанцуем.       Я вытаскиваю ее в центр танцпола. Музыка звучит медленно и мечтательно, но я не знаю, действительно ли они играют тихую песню, или же все вокруг меня расплывается. Все звуки, свет и цвет — один большой мазок, элегантность, выставленная напоказ как детское рисование пальцами, которым она на самом деле является. Я притягиваю Китнисс к себе, так близко, как только могу, чтобы не растоптать ее пальцы ног, и крепко обнимаю ее, пока мы кружимся по маленькому кругу. Она — единственное существо в этой комнате, в котором я по-прежнему уверен. Она так же молчалива, так же неподвижна, как и я.       Я снова думаю о Тэке и двух мелких монетах, которые он вытащил из моего кошелька на детские куртки. О том, сколько хлеба съели эти крошечные дети на нашем первом воскресном ужине и какими странными и тощими выглядят их конечности по сравнению с круглыми, недоедающими животами. Столько зим в школе по коридорам разносились шепотки, когда кто-то из детей Шлака не приходил на занятия, всегда без обуви или пальто, и все пытались понять, заболел ли он снова или наконец-то умер от голода. Я помню впадины на щеках Китнисс, когда она лежала, свернувшись калачиком, под нашей яблоней, когда двух подгоревших буханок хлеба с изюмом было достаточно, чтобы она не рассталась с жизнью до своего двенадцатого дня рождения.       — Ты думаешь, что сможешь справиться с этим, — наконец говорю я, мой голос чужд мне, — думая, что, возможно, они не так уж плохи, а потом они…       Вечеринка больше не прекрасна. Здесь вообще ничего не может быть красивым — даже вся эта изысканная еда. Ее так много, столы и столики стонут под ее тяжестью, хотя гостей всего несколько сотен. Как будто роллы, бараньи отбивные и нежные цветочные супы — это всего лишь искусство, как будто это нормально — вырвать их и выбросить, когда люди, вырастившие их, отчаянно голодают.       Я мог бы разбить все эти столы в щепки. Я бы так и сделал, если бы не Китнисс в моих объятиях, поддерживающая меня и напоминающая, что это самое опасное место в стране, где можно потерять самообладание.       — Пит, они привели нас сюда, чтобы мы сражались насмерть ради их развлечения, — тихо говорит Китнисс. — Пойми, это ничто по сравнению с этим фактом.       — Я знаю. Я знаю. Просто иногда я больше не могу этого выносить. До такой степени, что… я не знаю, что мне делать.       Я говорю, как будто у меня есть выбор. Я точно знаю, что буду делать. Я съем несколько булочек, вернусь домой, пойду на Праздник урожая, заключу фиктивный брак с Китнисс Эвердин. Я буду продолжать давать Тэку только самые мелкие монеты, которые, я уверен, никто не сможет отследить, чтобы кузины его жениха не умерли с голоду. А потом я буду каждый год до конца жизни наставлять двух недоедающих, беспомощных детей в смертельном поединке, пока не приведу одного из них домой живым, чтобы он заменил меня, или пока не умру от старости или позора.       Я прижимаюсь лицом к волосам Китнисс и шепчу:       — Может быть, мы ошибались, Китнисс.       — В чем?       — В том, что пытались успокоить дистрикты.       Она сразу же напрягается. Ее взгляд тут же окидывает танцпол, наблюдая за людьми поблизости, изучает, что стало со съемочной группой, пытается понять, слышал ли меня кто-нибудь, и если да, то был ли он достаточно важен, чтобы бояться. Меня охватывает беспокойство, когда я понимаю, что вел себя глупо. Предполагается, что я должен быть тем, кто осторожен в выражениях, а я вот, плюнув в гнездо гадюки, совершаю предательство. И это после того, как я пообещал, что буду защищать Китнисс и впредь.       — Прости, — говорю я сразу.       — Оставь это для дома, — жестко говорит Китнисс.       И тут появляется Порция с крупным мужчиной по имени Плутарх Хевенсби, который, как оказалось, является новым главным распорядителем Игр. Он хочет потанцевать с Китнисс. Я не хочу, чтобы Китнисс находилась рядом с таким отвратительным человеком, но, полагаю, в этой комнате полно отвратительных людей, и я не доверяю себе, что смогу сохранить голову в его присутствии. Поэтому я отдаю ее ему без лишних слов.       — С тобой все в порядке, дорогой? — спрашивает Порция, задерживаясь рядом со мной, пока я смотрю, как Китнисс скрывается в толпе. Должно быть, я все еще выгляжу ошеломленным. В ушах все еще звенит, как тогда, когда я спорил с матерью, и я знаю, что ярость находится прямо под поверхностью, едва сдерживаемая. Порция добра, но так же поступила и команда подготовки Китнисс. Доброта — это не все, что нужно, чтобы быть хорошим человеком.       Она не видит моего гнева, она не поймет. Она никогда не ела свежеиспеченного хлеба, никогда не стояла так близко к голодающему человеку, чтобы увидеть прозрачность его кожи.       Если так будет продолжаться всю мою жизнь, я не знаю, что мне делать. Это невыносимо. Не знаю, почему я вообще так думал.       Но сейчас я должен сдержать свое обещание обеспечить безопасность Китнисс. А безопасность, на данный момент, означает участие в игре. Поэтому я поворачиваюсь к Порции и демонстрирую одну из своих улыбок Капитолийского Пита, ненавидя то, как она растягивает мое лицо в нечто чуждое.       — Конечно, я в порядке. Просто наелся. Лучше покажи мне, где десерт; я ждал его весь вечер. Как думаешь, они позволят мне познакомиться с пекарями?