Часть 12. Партийная линия

      Делли приходит ко мне домой, когда я не появляюсь в школе в понедельник. Я как раз раскатываю лист марципана, когда она стучит. Я выкладываю его на длинный прямоугольник торта, сложенный из двенадцати квадратов контрастного синего и белого бисквита. Они немного крошатся по краям, потому что я не дождался, пока они остынут, прежде чем нарезать, но я чувствовал нетерпение, стоя в одиночестве в тишине и думая о своих друзьях, о классе и о пустом месте, которое принадлежит мне и на которое я никогда не вернусь. Ведь Капитолий наблюдает за мной, наверное, все это время. Я не могу допустить, чтобы кто-то невольно стал частью шоу.       Делли кладет руки на бедра, когда я открываю дверь.       — Ладно, ты не болен. Так почему же ты прогуливаешь занятия?       — Мне больше не нужно ходить туда, — говорю я, вытирая руки о фартук. — Победители освобождаются от школы.       — Раньше тебя это не беспокоило. Кто-то сказал, что ты должен прекратить?       — Ну, нет, — признаю я.       — И что…?       — У меня есть другие обязанности, — говорю я ей. — Я буду занят. Больше, чем я предполагал. Ты знаешь, что они продают мои картины в Капитолии? Они взяли с собой в тур около трех дюжин, и все они были забронированы к тому времени, как мы закончили экскурсии по дистриктам. Эффи хочет гораздо больше.       Не помогает и то, что я говорю об этом так же взволнованно, как о похоронах. Делли смотрит на меня снизу вверх. Она рассматривает миндальную пасту, муку и кусочки синего пищевого красителя, размазанные по моим костяшкам, и говорит:       — Да. Ответственность. Ладно. Как насчет того, чтобы сделать себя ответственным за то, чтобы подать мне торт, а потом, может быть, ты захочешь рассказать мне, в чем дело на самом деле?       Я отрезаю ей кусочек тыквенного пирога, который испек сегодня утром, пока ждал, пока остынет марципан. Она заполняет кухню пустой болтовней об Олив, Рэми и Алонне, рассказывает мне о том, что я пропустил, пока был в туре, и ждет, пока я сяду с ней, чтобы начать выяснять подробности. Но как только мы оба оказываемся за кухонной стойкой, она сразу переходит к делу.       — Итак, Эвердин, — говорит она. — Быстро же вы обручились.       Я опускаю взгляд на свой собственный кусок тыквенного пирога. Как только Делли появилась в моей двери, я понял, что мне придется солгать ей обо всем, что произошло в Туре. Не знаю, на что я надеялся: что она просто примет все как должное, что будет беспрекословно рада за меня? Конечно, нет. Она не идиотка. Но если они следили за моими друзьями на Празднике урожая, то наверняка подслушивают и в моем особняке. Я не могу сказать ей, что помолвка фальшивая.       Проблема в том, что Делли знает меня лучше, чем кто-либо, кому я лгал до сих пор. Может быть, я еще смогу ее обмануть, но я не хочу, и это усложняет задачу.       — У нас с Китнисс было много недопониманий прошлой осенью, — говорю я после паузы, которая тянется достаточно долго, чтобы иметь вес. Я прижимаю палец к оранжевым крошкам тыквенного пирога на своей тарелке, размазывая их в один плоский шар. — Нам обоим было с чем разобраться после Игр. Не помогло и то, что мы не были друзьями еще до Жатвы. У нас не было никакого контекста друг для друга. А у нее здесь своя жизнь, хорошая жизнь, которая сильно изменилась. Ей нужно было немного пространства, чтобы понять, как она в него впишется.       — Но когда вы сели в поезд Победителей, она вдруг решила, что ей все это безразлично? — в словах Делли сквозит скептицизм. — Она вдруг решила, что хочет провести с тобой остаток жизни? Хотя вы еще даже не взрослые и в прошлом месяце она не могла находиться от тебя ближе чем в двадцати метрах?       — Все было не так резко, — говорю я, сохраняя легкий и разумный тон.       — Правда? — категорично спрашивает Делли. — Я могу поклясться, что каждый раз, когда Эвердин видела тебя на улице прошлой осенью, она переходила на другую…       Моя рука предостерегающе тянется к ее запястью. Я тут же отдергиваю ее, но не успеваю — пульс подскакивает в такт внезапной тревоге. Капитолий только подслушивает, или в моем доме тоже могут быть камеры? Безопасно ли делать что-то меньшее, чем громко блефовать перед Делли о том, что произошло в туре? Ненавижу свою паранойю под собственной крышей.       Делли затихла, и я понимаю, что, к лучшему или к худшему, я выдал ложь. Ее глаза ищут мои, и выражение ее лица становится гораздо более внимательным. Я ненавижу себя за облегчение, которое нахлынуло на меня. Забывчивая Делли — гораздо более безопасная Делли. Вот почему я никогда не вернусь в школу. Почему я буду отказываться от всех вечеринок, оправдываться перед друзьями на городской площади и медленно растворяться в позолоченной жизни знаменитостей за этими железными воротами, к которой я был предназначен, как только зазвучали победные фанфары.       — Прости, что не сказал тебе, — говорю я, хотя сожалею не только об этом. — Ты мой лучший друг. У меня были трудные времена, и я отгородился от тебя, но ты этого не заслужила.       — Я не злюсь на тебя, — говорит Делли, теперь уже спокойно. — Я просто пытаюсь понять.       Мы смотрим друг на друга. В ее нежно-голубых глазах боль, но и упрямство. Она не собирается оставлять все как есть. Поэтому я беру себя в руки и говорю то, что должен был сказать в первую очередь.       — Я не знаю, нужно ли что-то понимать. У нас с Китнисс… есть связь. Мы понимаем друг друга так, как другие люди не могут. Мы присматривали друг за другом во время Игр и продолжаем это делать. Это похоже на судьбу. Как будто так и должно было быть.       Я мысленно возвращаюсь к ночи в поезде, к Китнисс, свернувшейся калачиком в моих объятиях, и понимаю, что сейчас краснею. Хорошо. Мне нужен тонкий слой правды, чтобы скрыть хаотичный беспорядок всего этого, как тот лист марципана, который все еще ждет, чтобы попасть на мой крошащийся клетчатый торт. Что-то такое, чтобы все это выглядело искренне для моей лучшей подруги.       Делли на мгновение пожевала губу, а потом вдруг полезла в школьную сумку и достала огрызок карандаша и клочок бумаги. Она начинает что-то черкать, зачеркивает, начинает черкать что-то еще, снова зачеркивает. Это длится так долго, что я уже готов выхватить у нее бумагу, потому что тишина становится подозрительной, но наконец она быстро набрасывает одну строчку и протягивает мне.       «Есть ли кто-нибудь, кому мы можем доверять?»       Это одно слово. Мы. Мне вдруг хочется плакать.       Я беру бумагу и стою, разрывая ее пополам, снова пополам, снова пополам, пока она не превращается в крошечные кусочки конфетти. Я бросаю их в слив на дне раковины и пускаю воду, пока все они не смываются. Через шум крана я говорю Делли, не оборачиваясь:       — Прости, что не могу пригласить тебя на свадьбу. Она будет в Капитолии, и мы еще не уверены, что наши семьи смогут приехать.       — Вы не собираетесь поджаривать тост? — испуганно спрашивает Делли, и в голосе ее звучит легкая обида. Затем она встряхивается, и я могу прочитать ее мысли на лице. Ну, конечно же, нет. Потому что это не настоящая свадьба.       Поджаривание тоста — это традиция в Двенадцатом, когда молодожены вместе поджаривают кусочек хлеба над очагом в своем новом доме. Семья и близкие друзья придут в здание правосудия, чтобы оформить официальные бумаги, но празднование всегда происходит после обряда. Это та часть, которая действительно ощущается как новое начало.       — О, — говорю я. — Ты права. Наверное.       Но в данный момент я меньше всего этого хочу. Потому что если они и заставят нас пожарить тост, то это будет с камерами. Он будет принадлежать Капитолию. Это будет далеко от реальности.       Некоторые вещи, если я не могу иметь их настоящие версии, лучше вообще не иметь.       Я не приглашаю Делли на этот гипотетический, хотя, возможно, и неизбежный, обряд.       Вместо этого я говорю ей, чтобы она передала мои извинения остальным и что я надеюсь, что еще увижу ее в городе, но говорю это голосом беззаботным и легкомысленным, больше похожим на голос Капитолийского Пита, чем на мой настоящий. Она может сказать, что я притворяюсь, но у нее все еще так мало информации о причинах, и она явно обижена тем, что ей не рассказывают. Я надеюсь, что обида победит, и, надеясь на это, чувствую себя ужасно. Она выглядит неуверенной и нерешительной, совсем не похожей на себя, когда я беру у нее карандаш и бумагу, чтобы сунуть ей крошечный обрывок записки по пути к выходу.       «Не возвращайся», написал я. Два жестких слова, потому что все, что я мог бы добавить мягче — «это небезопасно» или «мне жаль», — было бы слишком большим риском.       Я смотрю, как она читает его, проходя через ворота с железными шипами в деревню Победителей. Ее плечи сгорблены, когда она разрывает записку пополам четыре раза и разбрасывает осколки по ветру, прежде чем исчезнуть за поворотом.

***

      Этот ужасный визит оказывается самым удачным из всех моих попыток отдалиться в течение первой недели пребывания дома. Делли, похоже, передала сообщение остальным моим школьным друзьям, потому что никто из них не пытается зайти, и это эффективно изолирует меня в деревне Победителей, поскольку нет необходимости отпугивать моих родителей. Остался только Тэк, но когда я поймал его после работы в понедельник, чтобы рассказать, почему он больше не может приводить детей на ужин, он просто начал смеяться надо мной.       Уже поздний вечер, и мы идем домой из шахт длинным путем, огибая западный террикон, по тропинке, которая вьется рядом с редко электрифицированным районным забором. Люди не любят ходить этим путем, потому что в холодные месяцы дикие собаки иногда пробираются под колючую проволоку и бродят по этому району, охотясь на крыс. Они ужасны, особенно когда охотятся стаями, но в данный момент они гораздо менее опасны для нас, чем другие угрозы.       Я решил покончить со всем и изложить Тэку всю ситуацию, а не пытаться врать, как это было с Делли. Поскольку Тэк — упрямый осел и будет делать то, что хочет, лишь бы доказать, что он имеет на это право, я предпочел бы, чтобы он знал истинные риски. И вообще, он член семьи, так что это не тоже самое, что с Делли. У нее есть реальный шанс избавиться от меня. С другой стороны, Тэк может убежать так же далеко.       — Прости, позволь мне прояснить ситуацию, — говорит он, когда мы переходим в длинные тени, тянущиеся от края леса. Сегодня полнолуние, и свет синеет на пустынной тропе впереди. — Тебе повезло пережить первый раунд самопожертвования, потому что тебя выручила Китнисс Эвердин. Ты получил второй шанс на жизнь. И теперь ты собираешься оттолкнуть всех, кроме своей фальшивой невесты, и разрушить собственное счастье во второй раз?       — Президент лично угрожал нашим семьям, — говорю я, мой голос напрягается от разочарования, которое, кажется, может выдеть только Тэк. — Они следят за всеми, кого я знаю, ждут, когда я совершу ошибку, и они выместят ее на тебе, когда я неизбежно совершу ее. Как Эш будет продолжать кормить всех этих детей, если ты погибнешь в результате какого-нибудь предполагаемого несчастного случая на шахте?       — О, тогда ты перестанешь давать им деньги? Я полагал, что они просто свалятся на твою бесконечную щедрость, если половина горы вдруг обрушится на меня, — язвительно говорит Тэк.       — Конечно, нет, — хотя, возможно, мне стоит найти более незаметный способ сделать это. В Двенадцатом нет денег, так что отследить внезапно свалившееся богатство не составит труда. — Тэк, серьезно, они придут не только за тобой. Сколько лет этим детям? Айрис должно быть десять или одиннадцать, верно? Она скоро достигнет возраста Жатвы.       Выражение его лица становится каменным.       — Она не берет тессеры.       Ей и не нужно, чтобы ее имя появилось в этом шаре Жатвы. Мы оба это прекрасно понимаем.       — Она — из Шлака. Никто даже не догадается, что они сделали это, чтобы наказать меня.       Конечно, они могут поступить так и с моими школьными друзьями. Делли и Олив будут участвовать в Жатве еще два года. Рэми, Хоуи и Ханна, которая на год младше, будут в зоне риска еще три. Они уже старше, но это не значит, что у них будут шансы на арене.       Но разве не трагично было бы отправить одну из крошечных, голодающих племянниц Эша, как только ей исполнится двенадцать лет? Разве не повторится то, что случилось с Прим, только без того, чтобы кто-то занял их место? Не погубит ли это нас с Тэком, если я буду наставлять их и смотреть, как они умирают, не в силах ничего изменить?       Тэк качает головой. Это все, что он делает на протяжении дюжины шагов или около того. Просто идет, качает головой и идет дальше, словно если он просто отказывается слышать то, что я говорю, будто тогда это перестанет быть правдой. Вот только это правда. Мы оба знаем, что это так. Угольная пыль въелась во все мелкие морщинки на его лице, затемнив щетину на челюсти. Странно, что работа в шахтах автоматически заставляет людей выглядеть намного старше.       — Мне это не нравится, — говорит он наконец. — Ты глохнешь один в этом огромном доме.       — Не беспокойся обо мне, — говорю я. — Все так и должно быть.       Он снова смеется. На этот раз гораздо более искренне.       — Так и должно быть.       Мы идем в несчастном молчании еще некоторое время, пока не начинаем приближаться к вымощенным углем рядам Шлака, где мне придется позволить ему продолжить путь без меня. Смысл этого разговора заключался в том, чтобы не быть увиденным или услышанным. Но прежде чем мы подошли к тому моменту, когда нам придется расстаться, он говорит:       — Ты не откажешься прийти на обряд.       — Прости, что…?       Я понимаю, что теперь Тэк хмурится еще сильнее, чтобы скрыть, как приподнимаются уголки его рта.       — Ты же не думал, что я позволю своему младшему брату жениться раньше меня? Черт, Пит, ты еще даже не взрослый. Позволь кому-нибудь из нас поучаствовать в церемониальном дерьме для разнообразия.       Я не могу сдержаться — смеюсь, на этот раз от восторга.       — Ты помолвлен! С каких пор?       — С Праздника урожая. Значит, около тридцати шести часов. Честно говоря, я думал, что этот разговор будет больше обо мне.       — Конечно, я приду, — говорю я, сразу же, в горько-сладком порыве. Его свадьба может стать нашим последним «ура». Я найду способ быть незаметным. Он заслуживает этого в последний раз. — Когда, по-твоему, он состоится?       — Первым делом, как только потеплеет, — говорит Тэк. — Чтобы мы могли праздновать и на улице.       — Я испеку вам торт.       — О, Боже, не делай этого. Это будет вульгарно.       — Мои торты не вульгарные, — протестую я.       — Правда, нам не нужно ничего вычурного. Это будет небольшое торжество, всего лишь гости из Шлака.       Мы оба колеблемся, а потом я говорю:       — Даже Рэя не будет?       — Эш настаивает, чтобы мы пригласили семью. Но они не придут.       — А вот отец может.       Тэк качает головой.       — Нет, если остальные не придут. А Рэй не станет рисковать своей короной из-за этого.       Интересно, собирается ли моя семья присутствовать на моей свадьбе или обряде? Я сказала Делли, что их не будет, но на самом деле не спрашивал. Все это казалось таким нереальным. Пригласит ли Эффи мою мать, отца и братьев в Капитолий? Как бы они выглядели, стоя в накрахмаленных одеждах на этих нелепых вечеринках? Неужели я ожидаю, что они придут в особняк, которого они сторонились, чтобы присутствовать на обряде? Я не могу ничего этого представить, потому что пока даже не знаю, что они думают о моей помолвке. Я не спрашивал об этом в доме мэра. Да я, честно говоря, и не хочу знать.       — И еще кое-что, — говорит Тэк, останавливаясь на краю дороги, ведущей к Шлаку. Он смотрит на меня с гримасой. — Эш хочет встретиться с нашими родителями, прежде чем мы сделаем все официально. Он настаивает. Он сказал «да» только после того, как я согласился. Так что мы собираемся на ужин в следующее воскресенье. Будет гораздо менее адски, если ты тоже придешь.       Я делаю глубокий вдох, чтобы не дать себе мгновенно сказать «нет». У меня странное предчувствие, что это заденет его чувства.       — Я имею в виду, Тэк. Обряд — это одно, но…       Странно, но меня больше беспокоит возможность провести с ним время в Торговом районе. Как будто из-за того, что в городе больше миротворцев, за нами скорее всего будут следить. Не знаю, правда это или нет. Предпочитаю не выяснять.       — Приходи, — говорит Тэк, потому что он слишком горд, чтобы сказать «пожалуйста». — Ты же знаешь, какое дерьмо они ему наговорят.       — То есть ты хочешь, чтобы они отвлеклись и наговорили мне гадостей?       Он потирает рукой челюсть.       — Ты не должна так говорить.       — Я имею в виду, именно поэтому ты спрашиваешь. Тебе нужна приманка.       — Нет, — говорит он разочаровано. — Я прошу потому, что я не считаю справедливым заставлять своего жениха сидеть три часа за ужином с людьми, которых я ненавижу, и даже не иметь ни одного союзника. В любом случае, теперь они тебя боятся. Они не будут такими плохими, как раньше.       Это мать так боялась меня за ужином? Критиковала мою одежду, следила за каждым моим движением? Мне так не показалось. Сейчас я раздражен, но в основном потому, что знал, что скажу «да», с того самого момента, как Тэк спросил, и уже с ужасом ожидал этого. Но он прав. Это нечестно по отношению к Эшу, что ему придется разбираться с нашими родителями в одиночку. А я буду отвлекать внимание: у всех в памяти еще свежи воспоминания о «Туре Победителей», а моя собственная помолвка займет все эфирное время.       — Хорошо, — говорю я ему, — но я не приведу Китнисс.       — Очевидно, что нет. Фальшивые невесты освобождены от обязанностей родственников, — это подло с его стороны — втирать мне это, но он выглядит таким успокоившимся, что я не стал на него обижаться.

***

      Я бездельничаю весь воскресный день. Я снова и снова переглаживаю свою второсортную рубашку и старательно натираю маслом противень с печеньем, чтобы отнести его Прим, единственному человеку, для которого его теперь можно готовить. К тому времени, как я покидаю Деревню Победителей, чтобы отправиться на неизбежно ужасный ужин с семьей женихом Тэка, я уже почти опаздываю, и это еще до того, как я столкнулся с Китнисс.       Дни сейчас короткие и горько-холодные. Измученное солнце уже опустилось за край линии деревьев, протягивая тонкие оранжевые пальцы вверх по полосе горизонта, словно лес тянется к ней. Очевидно, она только что оттуда. Ее сапоги заляпаны грязью, на ней старая охотничья куртка с поднятым от холода воротником, а на плече висят фляга, кожаная охотничья сумка и пара толстых капитолийских перчаток.       При виде ее меня охватывает разочарование. Приход Китнисс из леса означает, что она провела сегодняшний день с Гейлом. Я, конечно, не ожидал, что она этого не сделает, но все равно ненавижу каждое напоминание об этом. Кроме того, мне бы хотелось, чтобы она оставалась по эту сторону забора. Там опасно для них обоих, как никогда, и если я могу набраться смелости и вычеркнуть своих самых близких друзей, чтобы обеспечить их безопасность, то не думаю, что она откажется от совершения вопиющих преступлений.       — Охотилась? — спрашиваю я, не в силах удержаться от слабой кислой нотки в голосе.       — Не совсем, — отвечает она. Она выглядит так, будто это на нее действительно охотились. Странно видеть ее выходящей из леса с недовольным выражением лица. — Идешь в город?       — Да. Я должен поужинать с семьей, — миссис Эвердин приглашала нас с Хеймитчем поужинать с ними пару раз на этой неделе, но я ничего не говорил им ни о помолвке Тэка, ни о сегодняшнем вечере. Мы еще не доросли до доверительных бесед.       — Ну, я могу проводить тебя.       — Оу, — говорю я. — Все в порядке, это недалеко…       — Я хочу проводить тебя, — твердо говорит она, и тут я понимаю, что она хочет поговорить. В остальном мы не бродим по дистрикту вместе, даже в той оттаявшей версии нашей дружбы, которая сохранилась после окончания тура. Но мы также не оставались наедине нигде, где точно нет жучков, со времен чердака здания правосудия в Одиннадцатом дистрикте.       Я веду светскую беседу, пока мы идем по пустынной тропинке обратно в город, ожидая, когда Китнисс скажет, что у нее на уме. Мы уже почти дошли до площади, когда она наконец произносит.       — Пит, если бы я попросила тебя сбежать со мной из дистрикта, ты бы согласился?       Я останавливаюсь, инстинктивно беру ее за руку, словно тащу ее назад, прочь от города и его невидимых подслушивающих ушей. Как только я прикасаюсь к ней, я чувствую, как по ней пробегает страх, горячий и электрический, словно я схватил провод под напряжением. И это снова заставляет мой пульс биться.       — Зависит от того, почему ты спрашиваешь, — говорю я.       — Я не убедила президента Сноу, — пробормотала она. — В Восьмом восстание. Мы должны выбираться.       Вот так она в третий раз разрушает мою аккуратную шахматную доску.       Мой первая инстинктивная реакция — гнев. Когда же она прекратит эти игры? Во-первых, фальшивая любовь на арене. Во-вторых, скрывать от меня визит Сноу. А теперь: как давно она знает, что мы провалили тур? Когда мы в последний раз видели Сноу? В Капитолии, но тогда она была так счастлива, так что не могла знать с тех самых пор. Он нанес ей еще один визит, или что-то еще подсказало ей? Это был Хеймитч? Откуда она знает о восстании?       Я сказал им, что хочу, чтобы меня держали в курсе событий, а они, похоже, до сих пор не могут с этим справиться.       И тут до меня доходит вторая половина ее слов. Восстание. Настоящее восстание в Восьмом. Не просто песнопения, не просто жесты в знак солидарности, не просто толпа, кипящая, как вода, готовая закипеть. Начало чего-то настоящего. Чего-то настоящего и чрезвычайно опасного.       Тогда все остальные чувства отпадают. Нет ничего важнее этой опасности. Она сделала это не для того, чтобы причинить мне боль. По крайней мере, она говорит мне об этом сейчас.       Но также: то, о чем она просит меня, не будет таким простым.       — Под «мы» ты подразумеваешь только нас с тобой? — спрашиваю я. — Нет. Кто еще?       — Моя семья, — сразу же говорит она. — Твоя, если они захотят, — они не захотят. — Может быть, Хеймитч.       Я бросаю взгляд на лес за нашими спинами.       — А как же Гейл?       Она складывает руки на груди.       — Не знаю. У него другие планы.       Я качаю головой, улыбаясь без смеха. Тэк и раньше жаловался мне на Гейла. Они работают в разных бригадах на шахтах, но они одного возраста, а молодые шахтеры обычно держатся вместе. Тэк иногда говорит о нем, когда семья собирается на воскресный обед. Он говорит, что Гейл вспыльчивый, что он постоянно говорит то, что не следует, об условиях труда и о Капитолии, даже когда рядом находятся бригадиры. Я считаю, что со стороны Тэка довольно уморительно злиться на то, что кто-то другой — вспыльчивый, и Эш тоже так считает, так что мы с ним сблизились. Но я никогда не делаю никаких попыток, чтобы заткнуть его. Это радует.       Такая реакция Китнисс сразу же заполняет пару пробелов. Она вышла из леса с расстроенным видом и попросила меня сбежать из дистрикта. Это значит, что она уже обращалась к Гейлу, и все прошло не очень хорошо. Наверняка она рассказала ему о восстаниях, что, конечно, должно было быть слишком заманчиво для человека с его темпераментом.       — Думаю, да, — говорю я. — Конечно, Китнисс, я готов.       — Готов? — она удивлена, и тогда я понимаю, что мне не нужно решать, как я отношусь к этому плану. Этого не случится. Пока она думает, что Гейл останется.       — Да. Но я ни минуты не верю в то, что ты это сделаешь.       Она выдергивает руку, серые глаза вспыхивают гневом.       — Тогда ты меня не знаешь. Будь готов. Это может случиться в любой момент.       Она уходит в сторону площади, где разговор должен закончиться. В каждом ее шаге чувствуется защитная ярость, и я тут же начинаю жалеть, что зациклился на Гейле. Сейчас не время позволять ревности брать надо мной верх. Восстание в Восьмом. Мы действительно можем оказаться в опасности, если наш тур провалился. Или же правда ближе к тому, как должен был отреагировать Гейл? Неужели у нас наконец-то появился реальный шанс? Не знаю. Мне нужно больше времени, чтобы подумать. Мне никогда не приходило в голову убегать как решение наших проблем, да и с чего бы? Я никогда не был за оградой. Я ничего не знаю о том, как выжить в дикой природе — в Играх точно не знал. Но, может быть, если бы я сделал это с ней…       — Китнисс, — зову я ее. — Китнисс, подожди.       Наконец-то она останавливается, но в ожидании меня она пинает замерзший снег, не скрывая свой гнев. Она больше не смотрит на меня. С площади впереди доносится негромкий шум толпы, ропот и шорох множества тел. Нужно закончить разговор, пока мы не подошли еще ближе.       — Я действительно готов, — говорю я, когда догоняю её. — Если ты этого хочешь. Я просто думаю, что нам лучше обсудить это с Хеймитчем. Убедиться, что мы никому не сделаем хуже.       Слова звучат так, будто я их произношу. Да: это то, что нам, очевидно, придется сделать. Не то чтобы я не доверял Китнисс в лесу — я доверяю. Она может присматривать за мной и своей семьей, за Хеймитчем, а если ей удастся заставить Гейла передумать, то она и Хоторн будут только в выигрыше. Но есть предел тому, сколько людей мы сможем тайно вывести.       Моя семья не пойдет — за исключением, может быть, Тэка, но если он согласится, то Китнисс не понимает, что это приглашение размером с целую вечеринку. Она думает только о четырех моих ближайших родственниках, а ведь Тэка, Эша, Сэй и детей еще как минимум восемь. Кроме того, неужели мы должны оставить Делли, Рэми и Олив, чтобы их допрашивали и пытали о том, что со мной стало? Мне придется найти способ обеспечить их безопасность, а за последнюю неделю у меня было не так много гениальных идей на этот счет, даже если я останусь в Деревне Победителей до конца своих дней.       Уже в первые несколько секунд это кажется невозможным. Думаю, Китнисс тоже это понимает, иначе она не стала бы так защищаться. Поэтому сейчас важнее всего не дать ей отгородиться от меня, потому что она боится. Мы не обязаны принимать решение прямо сейчас. Мы можем перевести дух, поговорить с Хеймитчем. Вместе мы сможем найти лучший компромисс.       Удовлетворенный нашими дальнейшими действиями, я снова обращаю свое внимание на город. И тут я понимаю, что толпа звучит как-то не так. Это не обычная рыночная суета; в воздухе висит что-то напряженное. А потом…       Треск. Вздох. Свист-треск. Еще один коллективный вздох.       Вся моя кровь становится ледяной.       В одно мгновение мне снова восемь лет, и я стою на заднем дворе пекарни возле загона для свиней. В грязи по их сторону забора разбросаны идеальные булочки с сыром. Свиньи толкают друг друга за них, не обращая внимания на нас четверых. Тэк бросил туда целый противень, потому что мама накричала на него за то, что он не смазал их сверху маслом перед тем, как отправить в духовку. Они не такие золотистые, как должны быть, но они бы продались. А если бы и нет, то они стали бы нашим ужином на следующий вечер.       Мы с Рэем дрожим на первой ступеньке, пока Тэк перегибается через перила ограды, с обнаженным задом. Моя мама взмахивает хлыстом в воздухе и бьет его по голой коже. Он дергается. Она делает это снова.

«Никогда — хлыст - больше — хлыст - не смей — хлыст - впустую — хлыст - тратить — хлыст - мою — хлыст - еду!»

      Она не осмелилась бы сделать это, если бы отец был рядом. Ужасное выражение появилось на его лице в тот вечер, когда Тэк отказался садиться за ужин, и он спустил штаны моего брата, чтобы увидеть рубцы, которым потребовалось несколько недель, чтобы полностью зажить. На следующее утро в мусоре лежали обрывки кнута. После этого мать все еще била нас, но теперь только голыми руками.       Звук кнута. Он доносится с площади.       — Идем, — говорю я Китнисс, и мой голос замирает, как и сердце. Мы бросаемся к нему, но толпа так густа, что мы не можем подойти ближе, чем к лавке со сладостями. Рядом с мусором стоят ящики, и я забираюсь на самый низкий, чтобы лучше видеть, и подаю руку Китнисс, которая так мала ростом, что не может видеть дальше плеч большинства собравшихся. Я смотрю через толпу в центр действия, и там…       Там, безжизненно обвиснув на столбе для наказания под ударами незнакомого мне миротворца, висит Гейл Хоторн. Мертвая индейка, привязана к столбу над его головой.