Глава Четырнадцатая. Змейка

Все расходятся. Тихо. Обыденно. Мишель забирает у Адинии пистолет. Это просто: девичья ладонь легко отпускает слишком тяжёлый для ослабевших пальцев предмет. Мужчина замечает, как жутко почти не двигаются её зрачки, будто видя что-то своё. Адиния оборачивается. Но будто смотрит сквозь. Мишель хочет сказать. Протянуть руку. Дотронуться. Но Адиния отшатывается, скользит взглядом по уходящим вслед за боссом Каем, разворачивается и, хлюпнув подошвой в луже крови, уходит. Только едва заметная хромота на правую ногу намекает, что ей это удаётся не так просто, как хочет казаться. Адиния идёт по коридору. Одна. Спина ноет. В голове пустота. Правая нога не слушается и медленно волочится за левой. Запястье болит. Кажется, она слышала щелчок сустава. Или это был возведённый курок... Вот и дверь в их комнату. Адиния даже не помнит, как до неё дошла. За ней Идия. Орто. «Мы любим тебя, нэ-тян!», отдаётся в голове. Адиния поднимает руку, чтобы открыть дверь. Красная. Капли крови рассыпаны по её коже. Хлюп. Она вспоминает мерзкий звук, когда случайно наступила в растёкшуюся кровь. Её передёргивает. Горло сковывает, и Адиния чувствует тошноту. Она отшатывается от двери. Как? Как она может сейчас увидеть братьев, когда выглядит... Так? Обнять их руками, испачканными в крови? Что она скажет Идии? Объяснит Орто? Что она... Убийца? Убийца. Да, она. Адиния отворачивается и уходит. Для неё больше нет места. Она идёт, не зная куда, пока боль становится всё более нестерпимой. И правильно. Ей должно быть больно. Что её боль против того, что Адиния только что сделала? Она делает ещё два шага и падает, ударяясь плечом о стену. Ноги подкашиваются, и Адиния сползает вниз. Холодно. Адиния не знает откуда этот холод: металлический ли пол всему виной или её сердце замёрзло и теперь лёд бежит по венам, превращая всё на своём пути в безжизненную пустошь. Руки всё ещё дрожат. Это с удивлением понимает Адиния, и подносит ладони к лицу. Она смотрит на тонкие пальцы. На дрожь. На кровь на её руках. Дрожь усиливается, и Адиния обхватывает колени руками и утыкается в них лицом. Она очень хочет заплакать. Но видимо у убийц нет прав на слёзы. Её тело трясёт, дрожь не прекращается, но ни капли не стекает с глаз. — Адиния? Чей-то голос отвлекает её. Отвлекает не от мыслей, нет. В голове пустота. Мыслей там нет. Отвлекает от желания сжаться так сильно, чтобы свернуться в точку и перестать существовать. Адиния поднимает взгляд. – Тебе нужна помощь? Ты себя плохо чувствуешь? Ответа нет. Адиния осматривается. Ах. Кажется, она сама случайно пришла сюда. Или нет. Не случайно. Возможно, только здесь она может получить ответ на свой вопрос. — Мишель, что ты чувствовал, когда впервые убил человека? Никаких «-сан», которые Адиния использует со всеми взрослыми в разговоре, боясь их реакции на неуважение. Прямо. Отчаянно. Мишель теряется. — Это... Было давно. Я уже плохо помню. Ответом ему служит тихий безрадостный смех. — И всё? Можно просто... Забыть? Сделать и забыть? А как же... — Адиния прикладывает руку к груди, — боль здесь? Она тоже проходит? — Боль... Не проходит, — Мишель говорит аккуратно, присаживаясь на корточки. — Она превращается в тяжесть, что всегда давит на сердце. Но ты просто... Учишься с этим жить. — Учишься затыкать совесть? Как удобно. Адиния пытается встать, опираясь на стену, чтобы уйти от разговора. Мишель подставляет руки быстрее чем думает. Адиния лишь отшатывается. — Я сама, — морщится она. — Мне нужно... В душ. Да, ей стоит отмыться прежде чем возвращаться к братьям. — Ты можешь принять душ у меня, — предлагает Мишель, пытаясь заставить Адинию хоть как-то успокоиться. — У меня, думаю, и сменная одежда найдётся. Капли крови насмешливо смотрят на Адинию с подола кофты. Чтобы взять сменную одежду, ей придётся сначала встретиться с братьями. При этом предложение Мишеля выглядит очень заманчивым. Адиния едва заметно кивает, и Мишель подхватывает её под плечо. Она морщится. Но позволяет себя вести. Ванна Мишеля выглядит больше. И уютнее. Сам хозяин ванной помогает ей раздеться, а точнее снять кофту, и оставляет в одиночестве. У Адинии нет сил стоять под душем, и, хотя это может быть вредно, она набирает чуть-чуть тёплой воды в ванную и садится туда. Мурашки пробегают от перепада температур, но Адинии куда приятнее положить голову на холодный бортик, чем пытаться дотянуться до душа. Немного отдохнув, она опускает руки в воду и наблюдает, как медленно появляются красные разводы. Засохшие капли приходится дотирать. Адиния медленно встаёт, медленно выпрямляя спину. Это конечно не полноценный душ. Но на ней по крайней мере нет больше крови. Спина отзывается глухой болью. И Адиния даёт себе немного времени, уткнувшись лбом в холодный кафель стены. Холодный, холодный, холодный... Всё вокруг неё холодно, и этот холод проникает внутрь, промораживая по пути вены и впиваясь острыми льдинками в сердце, только начавшее биться в тепле принятой ванны. Адиния накидывает на себя полотенце, не имея возможности нормально обтереться из-за простреливающей спину боли. Тем не менее, хоть как-то, но она натягивает принесённую Мишелем одежду на ещё влажную кожу. Отражение из зеркала смотрит на неё в ответ, пока Адиния рассматривает своё лицо. Ей кажется, на нём тоже есть кровь. Хотя глаза её ничего не видят. Адиния из зеркала смотрит в ответ осуждающе. — Я не хочу забывать, — шепчет она отражению, будто пытаясь оправдаться за слабость. Крови уже нет, но она всё равно закатывает рукава, включает воду и моет руки. Снова. И снова. Умывает лицо. И снова трёт ладони до красноты. — Я не достойна этого. Забыть. Забыть не достойна. Мишель так и не дал ей ответа, что делать с этими чувствами. Она моет руки, пытаясь отмыть кровь, которой там уже нет. Запястье правой руки ноет. Адиния будто всё ещё чувствует отдачу от выстрела. Кончиками пальцев она скользит по косточкам ладони выше. Обхватывает запастье. И давит. Сжимает руку. Сильнее. До проявляющихся синяков. И вдруг. На секунду. Становится легче. И ей приходит идея. Адиния открывает полку за зеркалом. Взгляд сразу находит нужное. Надеясь, что Мишель не жадный, она выдёргивает из пачки запасное лезвие для бритвы. Острое. Оно легко прорезает бумагу, когда её пальцы не сразу справляются со вторым слоем упаковки. И вот лезвие у неё в руках. Новое. Блестящее под искусственным светом. — Это не страшно, — говорит Адиния себе. Не страшно по сравнению с холодом пистолета в руке. Не страшно по сравнению с беспокойством о сохранности братьев каждую секунду. Не страшно по сравнению с нажатием на курок. Адиния прикладывает лезвие к коже запастья, зеркально месту на другой руке, где запястье ещё ноет от отдачи. И ведёт вниз. — Ой. Она не учитывает, что лезвие острое с двух сторон, и давит слишком сильно, поэтому оставляет порез ещё и на фаланге пальца. Это почти также неприятно, как порезаться о край бумаги. Первый порез — первое... Имя. Чера. Адиния перехватывает лезвие, зажимая его между пальцами, и снова проводит по коже. Порез получается недостаточно, как ей кажется, глубоким, из-за неудобного хвата. Лезвие падает в раковину со звоном. Адиния оттягивает край пореза, надавив большим пальцем. Ока. Её кровь смывает чужую. Боль... Отрезвляет. Помогает заглушить мысли чем-то простым и понятным. Теперь больно не где-то везде: в голове, в сердце, в руках, в мыслях, а во вполне конкретном месте. Порезе. Ране. Рана — это понятно. Рана болит, потому что целостность кожных покровов нарушена. В отличие от боли внутри, что расползается тёмным пятном по каждой клеточке тела. Но и этого мало. Боль физическая заглушает внутренний хаос лишь на мгновение. Мало. Так мало... Адиния сползает на пол, пока вода из крана смывает кровь с выроненного лезвия. Чувства перестают бушевать, но оставляют после себя лишь пустоту. Адиния смотрит на быстро появляющуясь из пореза кровь. На секунду ей становится страшно, что лезвие вошло слишком глубоко. Но... Совсем не больно. Место царапины немного жжёт, но на этом всё. Всё? И это всё? Она ждала большего. Облегчения. Искупление. Чего-то. А остаётся только пустота. — Зачем я это сделала? — Адиния хватается за волосы одной рукой. — Неужели позволила себе поверить, что этого хватит, чтобы... Чтобы заслужить прощения? Нет. Не прощение. Не заслужить. Запомнить. Даже если её разум забудет, тело будет нести отпечаток того, что она сделала. Она не станет как они. Все они. Адиния будет помнить свою вину и не позволит ей стать безликой тяжестью на сердце. Приходиться отвлечься от мыслей, когда крови становится слишком много, и она начинает капать на пол. Адиния заливает порезы найденным антисептиком. Раны обжигает, ну и хорошо. Секунда боли растворяется в пустоте разума. Зато кровь быстро останавливается. Адиния аккуратно смывает кровь, стараясь чтобы она не пошла снова. Ждёт немного, убеждаясь, что кровотечение остановилось, и прячет свежие порезы за длинным рукавом. Одеждой, всё равно уже испачканной, она вытирает несколько багровых капель крови с пола. Одной рукой это делать немного неудобно. Точнее неудобство возникает от принудительно расслабленной руки, повисшей вдоль тела, которую страшно потревожить и возобновить кровотечение. В то же время Адиния думает о том, как эти идеально круглые пятна, отличаются от мелких капель, попавших ей на руки, кофту, душу... После первого выстрела. Ах, выстрел. Возвращается воспоминание, как Мишель отпускает руку, вес пистолета в руке становится больше, и Адиния от неожиданности нажимает на курок. Ужасно. Она даже не дала Оке уйти достойно, запятнав его слова свой неуверенностью и слабостью. Ока. Только сейчас Адиния понимает, что убила не просто человека. Она застрелила того, кто лечил её. Был груб, язвителен, но всё равно тратил своё время на то, чтобы Адиния не умерла. Чтобы не потеряла способность двигаться. Того, кто облегчал её страдания. Наверное, всё было бы проще, если бы она никогда не узнала, что Ока не только тот противный парень, не упускающий возможность ударить побольнее на тренировке. До этого Ади даже не понимала, что он врач. Ока всегда казался таким... Отстранённым. Адиния думала, что его не берут на многие вылазки, потому что не хотят. А он по всей видимости был нужен снаружи только для осмотра товара особо ценных клиентов. И тем не менее Ока почти вытащил её с границы Подземного Мира. Зачем? Нестерпимо сильно хочется закатать рукав, взять лезвие и воткнуть его в царапины ещё глубже. Без страха задеть вену и умереть от кровопотери. С надеждой. Но её братьев всё ещё никто не может защитить, кроме самой Адинии. И она раздирает губу зубами до крови, пытаясь отвлечься. Чера... Её доброта напрягала Адинию, напоминая о Мишеле и его предательстве. Но в итоге она не сделала ничего плохо до самой... Разве это преступление любить? Желать свободы? Никто не держит, говорите. Да, конечно. Только единственный путь обратно в нормальную жизнь — пуля в лоб. Адиния пытается вспомнить, мелькнула ли у неё мысль направить третью пулю на себя? Или она только бахвалится, что держится ради братьев, а на самом деле просто, как все люди, боится своей смерти? Неужели... У неё всё ещё есть право бояться смерти? Нет. Точно нет. Мишель. Сейчас отличная возможность восстановить их отношения и узнать что-то об этом. Всё. Но у Адинии нет сил сейчас думать об этом. Притворяться. Даже ради братьев. Ради Идии и Орто она всё ещё не затолкала лезвие себе в шею. Пусть этого пока будет достаточно. Пожалуйста. Пожалуйста, мысли, заткнитесь. Размышления прерывает стук в дверь. — Всё в порядке? Ты долго. Голос Мишеля. Конечно. — Да, я почти выхожу, — Адиния хочет крикнуть, но голос не слушается и получается тихо и жалко. Но то ли Мишель слышит, то ли просто это проверка для галочки. Он не заходит. Адиния выключает воду, вытирает лежащее в раковине лезвие о полотенце и кладёт его в карман спортивных штанов. Оно маленькое и совсем невесомое. Так легко забыть о его существовании. Выходя из ванной, Адиния сталкивается с Мишелем, расслабленно опирающегося на стену у двери. Она вздрагивает. Мишель выпрямляется и отступает на полшага. — Всё в порядке? Адиния останавливает себя от мысли схватить и укрыть от взгляда порезанную руку. Слишком подозрительно. Она не знает, почему хочет скрыть это от Мишеля. Что он сделает? Поругает её? Очень её беспокоит мнение предателя и убийцы. Но это неловко. Будто она недостаточно сильная даже для того, чтобы с достоинством справиться со своими чувствами. И вообще Адиния ничего не хочет слышать по этому поводу от кого-либо. А от него особенно. — Нет. Её ответ резкий и холодный. «Да» было бы слишком грубой ложью. Она разворачивается, чтобы уйти. Мишель хватает её за локоть, заставляя взрогнуть. Успокойся, Адиния. Порезы... Ниже. — Слушай... Наказания не оспоримы. Если босс решила, её ничто не переубедит. Ты ничего не мог сделать, бла-бла-бла. Не захотел подставлять себя под удар в общем. Видимо мысли Адинии слишком чётко отображаются в брошенном ей взгляде. — Она выбрала тебя сегодня не просто так. Ты же понимаешь? Это было посвящение. Посвящение в убийцы? Адиния вздрагивает то ли от отвращения, то ли от страха. Как часто члены организации убивают? Сколько убийств ждут от неё? — К своему несчастью, ты слишком заинтересовала босса, и она решила тебя приблизить к... — Да что ты пристал? — взрывается Адиния и выдёргивает свою руку. Её волосы на мгновение мелькают оранжевым. Она хочет заткнуться. Адиния не думала говорить это. Просто... Столько мыслей. И она уже всё это знает! Зачем ей слышать это снова? Раздражает. Она не ребёнок, чтобы не понимать такие простые вещи. Мишель смотрит прямо на неё. Долго. Молчит. Адиния почему-то послушно ждёт ответа. — Ты в том возрасте, когда моя дочь впала в кому. Она отшатывается. И сбегает. Пытался ли Мишель что-то сказать ей вслед? Наверное, нет. Она не слышала. Шок от чужих слов заставляет её не чувствовать боль ещё какое-то время. Когда всё-таки усталость настигает, она просто садиться там же, где остановилась. Сил поддерживать лицо, опираться на стену, идти — нет. «Возраст, когда моя дочь впала в кому». Что он вообще имел в виду? Адиния поддалась тревожно звенящим об опасности колоколам в голове и не успела осознать, прежде чем поддалась реакции «беги». Мишель хочет, чтобы она играла роль его дочери? Фу. Как мерзко. Или он просто помогает ей, потому что больше некому? Или испытывает вину за то, что не защитил и её, и свою дочь? Любой из этих вариантов подразумевает, что Мишель видит в ней свою дочь. Желудок Адинии сжимается. Она не может объяснить, почему чувствует такую мерзость от этого откровения. Ади же сама думала использовать это. Прийти за помощью. Притвориться милой. Напомнить дочь. Выторговать информацию. Но это куда неприятнее, чем когда Кай приказал ей раздеваться. Наверное потому — пытается придумать оправдание странным чувствам Адиния — что пока это не называлось, она могла отступить в любой момент. Притвориться, что Мишелю показалось. Что она не это имела в виду. Признание же завязывает на её шее удавку, обязывая участвовать в договоре «ты играешь мою дочь, а я помогаю». Откуда Адинии вообще знать, что Мишель делал со своей дочерью? Заставлял ли он её убивать? Может быть он постоянно обнимал и трогал? Адинию передёргивает от мысли, что большие руки Мишеля обхватят её за талию, а его высокий рост перекроет все пути отступления. Она чувствует, что задыхается от одной мысли об этом. В коридоре она одна. Сидит на холодном полу и пытается заставить себя дышать. — Что ты тут делаешь, Адиния? Она поднимает взгляд. Конечно. Кто же ещё мог увидеть её именно сейчас. Кай. Удача как всегда на стороне Адинии. Режет последнюю верёвку моста над пропастью. Губы Адинии растягиваются в улыбке. Всё так плохо, что уже хорошо. Голову кружит лёгкая эйфория. — Вот, расхаживаюсь по чуть-чуть. То, что она собирается сейчас сказать это почти сумасшествие. Но Адинии нравится это. Идея сойти с ума и больше никогда не думать. — Ока оставлял мне инструкции по восстановлению. — М, — реакция Кая непонятна. Он не зол и не удивлён. Он в замешательстве? — Не пренебрегаешь любой информацией? Кажется, Кай доволен? Ах да. Проверка. Которую она сейчас с блеском случайно прошла, поддавшись вскружившей голову гипоксии. Никакого сожаления о предателях. Только то, что может сделать тебя полезной. А ей начинает нравиться чувствовать себя немного сошедшей с ума и безнаказанной . Может почаще отвечать в состоянии лёгкого безумия? И мир сразу кажется ярче, и слова плетутся убедительнее. Адиния смотрит прямо в глаза Каю. В её сузившихся зрачках отражается безумие. Не то лёгкое, о котором она думала. А истинное безумие, что терзает её по-настоящему, но не замечаемое ей самой. — Конечно. Я хочу быть полезной. И, кажется, Кай ей наконец-то по-настоящему верит. Он довольно хмыкает и протягивает руку, чтобы помочь ей подняться. — Ай. Кай поднимает её за запястье левой руки. Адиния отшатывается. Мир, где она безумная и гениальная, рушится с каждым мгновением, когда на рукаве серой кофты проступает бордовое пятно. Она не сильная. Не умная. Не ведёт в диалоге и не может обвести любого вокруг пальца. Она слабая. Беспомощная. Настолько, что не может справиться даже с собой. И Кай это узнал. Её левая рука дрожит. Адиния опускает плечи. Руки повисают вдоль тела. Она могла бы снова сбежать. Но у неё нет сил. Адиния обходит Кая и уходит. Говорит ли он что-то вслед? Не слышит. Она снова ничего не слышит. Когда это уже будет стоит ей жизни? Волоча ноги и опираясь на стену, она доходит до комнаты. — Ничего не случилось, — огрызается Адиния на вопросы братьев. — Отстаньте. Одеяло спасает её от любопытных взглядов, когда она падает и заворачивается внутрь, отвернувшись от всех. Идия и Орто переглядываются. Орто поднимает руку, но брат её перехватывает и качает головой. — Она устала. Не надо, — шепчет Идия. На глазах Адинии наворачиваются слёзы. Она пытается дышать ровно и тихо, чтобы не начать всхлипывать и не разрушить иллюзию мгновенного засыпания. У неё получается. Адиния плачет так тихо, что Идия и Орто верят, что сестра уснула и тихонько возвращаются на свои кровати. Но Адиния не спит. Она всё время просто смотрит в стену и пытается понять, что ей делать дальше. Ночью Орто просыпается от мурашек, бегущих по позвоночнику вдоль шрамов. Он, морщась, открывает глаза, и видит, как сестра сидит на своей кровати и болтает ногами. Её немигающий взгляд направлен на них. Орто зажмуривается. Он так и не понимает, заметила ли его пробуждение сестра, или это вовсе был сон.