Спустя несколько месяцев — дома

      — Это всё правда может выглядеть очень странно и неловко, — сказала Фурина. Кажется, не в первый раз.       — Ты это уже в третий раз говоришь. — Нилу даже головы не подняла. Она вся измазалась какой-то специальной защитной мазью, за разработку которой отвечал целый отдел Академии, и изящнее урождённой русалки возлежала на палубе, подставив всю себя ставшему чуть более милосердным солнцу, а лицо прикрыв полупрозрачным платком. Вокруг её ярко-алой головы изогнулась своеобразным ореолом Друг, тоже давно уснувшая, — берегла силы, чтобы шипеть на всех в Фонтейне.       Фурине загорать не хотелось совершенно: они с Даром одинаково чувствовали себя от такого времяпрепровождения как выбросившиеся на берег и медленно усыхающие дельфины, к которым всё никак не спешат спасатели. Кроме того, она нервничала и мерила палубу раздражённо широкими шагами, отбивая каблуками хлёсткую дробь, чем наверняка будила остальных пассажиров, спрятавшихся от дневной жары в каютах. Чем дальше они уплывали от пёстрого и пряного Сумеру, тем сильнее она нервничала. Казалась себе… выцветающей. Нет, хуже. Бледной. Хрупкой. Шарахни как следует — и она разобьётся на тысячи крохотных и уже один раз чудом склеенных обратно во что-то живое и почти не колючее осколков, и останутся от неё только Дар, серёжка, пачка старых писем и осиротевшая Друг.       И безутешная Нилу, с которой они на пару всё там успешно и разнесут.       И вот так её пятисотлетняя жертва станет напрасной постфактум.       Ну нет уж.       В очередной раз ей пришлось передумать умирать.       С несколько преувеличенно драматичным стоном Фурина уселась на палубу. Эффектнее было бы на неё рухнуть, как впечатлительные барышни кидаются на кровать с рыданиями, но, знаете что, во-первых, она уже никакая не барышня, а во-вторых, у неё ещё не все прошлые синяки сошли. Достаточно ей ускоренных соприкосновений с деревянными поверхностями на ближайшее будущее.       — Мне кажется, ты слишком несерьёзно к этому подходишь. — Она улеглась по соседству с Нилу, сложив руки на животе. Друг положила ей на лоб лапу, но осталась лежать седоватым блинчиком на нагретом месте.       Нилу лениво мазнула ей по ладоням кремом. Потом по лбу.       — Помажься нормально. Вот с облезшим носом точно странно получится.       — Я же ни разу так долго не была на солнце! — вдруг сообразила Фурина и вскочила обратно на ноги, как вожжой подхлёстнутая. — Меня никто никогда не видел загорелой!       Она перегнулась через край палубы, настороженно вгляделась в зеркально ровную гладь — ветер если и дул, то такой слабый, что правильнее было назвать его незаметным. Из морских глубин на неё пристальным цепким взглядом опытного управленца в отпуске посмотрела внимательная беловолосая женщина с безбожно выцветшими бровями: и не всё предусмотревшая бессердечно-любящая богиня Фокалорс, и не пустословная болванка Фурина де Фонтейн, а какая-то химера из них обеих — и ещё из каких-то водных капель, затопивших её сознание, чтобы заполнить неизбежные пустоты после пережитого разрыва личности какими-то случайными испаряющимися на солнце времён отрывками. Кто это был: океаниды, творения Бездны, рыцари, грешники, какие-то подплывшие к поверхности и захлёстнутые мощью архонта вишапы или что угодно ещё потенциально разумное — Фурина не представляла. И вообще, не это сейчас главная проблема.       Проблема — это жуткие белёсые брови! На её жемчужной — божественно идеальной, отполированной пудрой с крохотными блёсточками поверх плотнейшего слоя тонального крема самого бледного оттенка, — коже они смотрелись ещё более-менее, хотя Фурина всё равно их тайком подкрашивала, чтобы они были хотя бы сероватые, но сейчас, после многочисленных путешествий без кареты и солнечных зонтиков, она загорела. И, во-первых, о себе немедленно напомнили веснушки, которые обычно приходилось каждое лето беспощадно закрашивать, а во-вторых, собственное лицо сделалось старше и страннее одновременно.       Было в нём что-то и человеческое, смертное — возможно, едва заметные морщинки у глаз, возможно, растрепавшийся куцый хвостик вместо прежних тяжёлых изящно закрученных и хорошенько зафиксированных, только что гвоздями не приколоченных, прядей, — и нечеловеческое, чужое, иррационально пугающее — взгляд, в первую очередь. Как бы она ни притворялась, скрыть то, что существовало в действительности — пятьсот долгих, меняющих психику лет, — было гораздо тяжелее, чем прятать божественность, которую ей никогда не выдавали.       Волны мигнули солнечными зайчиками, и на секунду ей показалось, что из океанских вод что-то смотрит на неё в ответ, так же выжидающе цепко. Прямо в лоб.       А, ну так да, она крем размазать забыла.       Растерянная Фурина вернулась к Нилу и плюхнулась обратно, доверчиво растирая пахнущую чем-то свежим и травянистым жижу по лицу.       — А что такого в том, что тебя увидят загорелой?       — Я не… я не знаю, — Фурина всплеснула руками. — Ты по-другому это всё воспринимаешь: ты же меня божеством совсем не знала, и слава твоему, нормальному. А в Фонтейне меня видели исключительно им. — Она осеклась. Нехотя добавила: — Потом, правда, какие-то несколько часов меня видели самозванкой. Кем увидят сейчас — понятия не имею, не следила за прессой, но предположу, что каким-нибудь благородным героем-жертвенником. — Здесь Нилу приподнялась на локтях, почему-то хмурая. — Самый удачный нарратив, чтобы возможные публичные волнения обратить в максимально мирную форму их воплощения: все будут так горевать по несчастной страдалице, что пойдут не улицы громить вслед за потопом, чтобы доломать устоявшее, не магазины грабить и не отставки судьи требовать, а цветочки покупать, чтобы их сложить у какого-нибудь стихийно образовавшегося памятника и у него же поплакать, даже вполне себе искренне.       Нилу ответила не сразу, а когда заговорила, то Фурина развернулась на внезапный страх в её голосе:       — Ты же даже говоришь по-другому.       — Я всегда так разговариваю.       — Неправда. Обычно тебе… весело. С нами весело, с Нахидой, с Зубаиром. И придумывать тебе тоже весело. А это не веселье. Всё звучит очень логично, как всегда, но оно какое-то, — Нилу растерянно пожала плечами, — не злое, а острое, что ли. И холодное. Как будто ты план пишешь.       — Ну, такая у меня была работа — планировать. А потом реализовывать. Включаю старый модус операнди.       — Чего?..       — Скатываюсь в старые привычки, — сказала Фурина. Подумала ещё раз, как это звучит. Осознала проблему. — Нилу…       — Я понимаю, — перебила та, — что совсем не знаю Фурину де Фонтейн, архонта справедливости. Но, может, это не мне её нужно узнавать, а всем остальным пора привыкать к мысли, что её надо потихоньку забывать — и знакомиться вместо этого с обычной тобой?       — Нет, «де Фонтейн» я бы всё-таки хотела за собой сохранить, звучит-то здорово, — прицепилась Фурина к деталям, чтобы не отвечать по существу. Нилу не удостоила эту подростковую уловку даже недовольным взглядом. Тяжело. Пришлось почесать в затылке — надо сказать, совсем не по-архонтски. Даже не по-аристократски. — Так тоже будет не совсем правильно. Я же не только страстный и начитанный любитель театра с опытом постановщика, а также спаситель младших коллег от преступного шантажа. Последние пять веков я — крупный политик. Это такая же важная часть меня, как и все остальные. Я ей просто сейчас особо не пользуюсь. — Не считая расследований банковских афер в Лиюэ. — Но она всё равно есть. И что мои ставленники в моё отсутствие, скорее всего, выбрали самый безопасный способ рассказать народу о произошедшем и сумели предотвратить гражданский раскол, — это хорошо.       — Что же в этом хорошего, если это какой-то обглоданный кусок правды? Чем они с такими авторскими пересказами лучше наших мудрецов, которые посчитали себя вправе править государством вместо Нахиды?       — …Начнём с начала — меня нигде не запирали, это я…       — Фурина!       — Ладно, ладно, — Фурина успокаивающе похлопала её по ладони. Брызнула капельками гидро в лоб. Нилу возмущённо облила её в ответ. — Ну вот спасибо! Я тебя ласково, незаметно почти!..       Они принялись дурачиться, окатывать друг друга водой и всячески нарушать общественный покой. Ужас, подумала Фурина, вся распираемая теплом и счастьем, административку обеим — непременно.       И вот так поняла, что вокруг родные воды.       Нет, конечно, поняла она не так. Просто что-то изменилось в воздухе, просто что-то отозвалось под кожей — что-то, что помнило плавники вместо рук, что слышало в фонтане чужие голоса помимо того, что всю жизнь считала собственным, что заклубилось тихой радостью в груди, впервые пересилив страх, обиду и горе… Фурина улыбнулась, перекатила плечами, расправив их на принятый при дворе манер, помогла хихикающей после купания Нилу подняться.       — Мы почти дома.       Зачарованная протянувшимся на весь горизонт водопадом, состоящим словно из лоснящегося под солнцем перламутра, Нилу пропустила шанс ответить колкостью, что дома была только Фурина, а она тут в гостях, по приглашению первого лица государства. И по туристической визе, чтобы точно не пристали. Приосанившись, Фурина оставила её в покое, нет-нет, а загордившись на пару минут собственной родиной. Да, такая она, колыбель жизни. Дух захватывает.       Чем ближе они подплывали, тем громче и настойчивее вклинивалась в её суматошные мысли ревущая вода. Даже издалека Фурине казалось, что она слышит её голос, однообразную, тягучую песню. Она аккуратно провела пальцами по металлической окантовке и немедленно пожалела: водопад словно ласково зачерпнули в потерявшие человеческий облик лапы и с размаху грохнули всю эту живую, дышащую, чувствующую махину на неё, прямо на горделиво расправленные плечи — не давлением, не усталостью, не гневом, а неверующим растерянным теплом, от которого у неё сначала замерло, а потом пустилось быстрее вскачь сердце.       — Это ж сколько вы энергии производите… — шепнула Нилу, когда они вместе с новоприбывшими — Фурина разглядела в неплотной толпе пару студентов, явно ездивших по обмену и торопливо рассовывавших сувениры в подарочные мешочки, и улыбнулась — встали на подъёмник. Платформа, дрогнув, поползла вверх. Нилу позорно пискнула и схватила её за руку. — Ой!       — Да ладно! — шепнула Фурина, тем не менее ободряюще стиснув её пальцы своими. — У вас, вон, в паре часов ходьбы от города робот размером с мой дворец, если не больше. Он — не «ой»?       — Наш-то сломанный! Уже как родной. — В эту ловушку Нилу почему-то попалась и успешно успокоилась. — Мне чего-нибудь опасаться?       — Да нет, наверное. О! Мелюзины могут на тебя немножко насесть. Они не бывали за границей, только книжки читали. Но не пугайся, они славные. Меки в городе могут пару раз попросить документы, ты сразу говори, что у тебя турвиза, это запустит им отдельный сценарий, побыстрее. Первые пару дней без меня лучше от берега далеко не плавай, я покажу течения и карту тебе найду непромокаемую. Туда, где взорвался Институт, даже со мной лучше не ходить, — и есть ведь ещё дерево — я даже не знаю, могу ли я — можно ли мне… я бы хотела, конечно…       — Взорвался? Институт? И кто такие…       — Долгая история, — манерно отмахнулась Фурина. Она вдруг поняла, что начала топать ногой по наименее звонкой части подъёмника и постукивать себя по бедру рядом с даром, с филигранной точностью даже кончиком ногтя не задевая дар, показавшийся вдруг не надёжным присутствием по правую руку, а удушливым колоссальным водоворотом, который её, подплывшую по глупости поближе, уже начал в себя неумолимо затягивать.       Ну, то есть, она позорно боялась.       Настолько, что пропустила Нилу одну к таможенникам, а сама осталась стоять прямо на сходе с подъёмника, слушая собственное отлетавшее от стен суматошное, с присвистом дыхание.       Плечо требовательно сжали когти. Друг сунула ей седую морду прямо в лицо, мазнула шершавым языком по щеке. Боднула в скулу. Громогласно мяукнула на ухо.       Пришлось сдвинуться с места, потому что дальше в ход бы пошла тяжёлая лапа. Фурина на деревянных ногах прошла мимо меков, с упавшим сердцем заметив краем глаза, как те выпрямились по стойке смирно, мимо обшарпанной — безобразие, куда ушли деньги на ремонт, отчёты мне на стол, пока не найдёте, на обед не уходим — колонны с собственным — ужасным, честное слово, и состарился он просто отвратительно, даже белёсые брови, и те выгоднее смотрятся! — перепуганным портретом, который, видимо, забыли снять, и остановилась ждать с другой стороны границы.       Таможенницей была Дедра.       С Дедрой, как и в прошлый раз, была Седэна.       Какой-то крохотный червячок страха верещал в ухо скукожиться креветкой за пресловутой разваливающейся колонной, привычно заткнув себе рот, и броситься обратно к отплывающему кораблю — безбилетником, в трюм, хоть как-нибудь, лишь бы не…       А что если они в ней тоже разочаровались? Если не простили обман? Если все эти плакаты, все эти жалобные рыдания в газете — это такая уже уловка, как и пустой дом в Пуассоне? Если она сейчас поведётся — и подставит ещё и Нилу? Если меки к ней повернулись, потому что их запрограммировали поворачиваться при подозрении на совпадение человека с розыскным фотороботом?       Откуда-то подуло холодным и отчего-то солоноватым ветром.       — Регина?.. — спросили сзади.       Это она. Она, вечная прекрасная дама, леди, регина, богиня и лгунья. Это к ней обращаются.       Фурина обернулась. Импульсивно не стала сопротивляться улыбке.       — Привет, Седэна. Никак, меня караулишь?       На бледных глазах Седэны вдруг выступили слёзы — всё равно что жемчужины. Растерявшись и немедленно же растрогавшись, Фурина протянула к ней руки:       — Ну что ты, милая моя, дорогая Седэна…       Степенная и деловая хозяйка дворца Мермония метнулась к ней, в два шага оказалась рядом, поднявшись на цыпочки, обвила и руками, и хвостом, и лицо спрятала куда-то в рубашку, и что-то забормотала. И уши повесила устало, словно последние трое суток, если не месяцев, всё держала их навострёнными, словно надеялась издалека, из своего чинно убранного кабинета по соседству с судейским, услыхать гудок сумерского корабля. Фурина ласково почесала её по макушке.       — А я так надеялась, регина, — различила она где-то меж рёбер, — надеялась, что я вас встречу — я же старшая, когда хочу — тогда в патруль и встаю… Третий день вот… Вы так загорели — всё хорошо? Регина, скажите, всё же хорошо?       — Конечно! — покривила душой Фурина, потому что не могла видеть расстроенных мелюзин и считала их счастье личной ответственностью. То есть, собственным ради них можно было и пренебречь. От этого, конечно, тоже надо будет отучаться, своей рационально хладнокровной частью она это понимала, но пока… — Ну что же ты, вот она я, живая и здоровая, и даже — смотри — с подругой! Нилу, знакомься…       Разумеется, Дедра, которая как раз объясняла вежливо слушающей Нилу, как добраться аквабусом до города, немедленно всё бросила и с разгона ввинтилась Фурине куда-то в бок, едва успев извиниться. Фурина погладила и её тоже, хихикнула — мелюзины щекотно пыхтели, как взволнованные ёжики морского происхождения.       Но не морские. Морские ёжики — это точно не мелюзины.       Нет у регины мозгов в голове, ну никак нет. Потопом вымыло.       — Здравствуйте, — оторвалась Седэна. Утёрла лапкой морду. Попыталась напустить на себя деловой вид — как сама Фурина частенько делала, а мелюзины за ней, конечно, повторяли. — Пожалуйста, простите. Мы просто так соскучились.       Посмотрите на них, и даже в лести ведь не обвинишь!       — Я как знала, что вы сегодня приедете, — добавила Дедра. — Даже не опоздала на работу сегодня. Представляете?       — С трудом, — тряхнула головой Фурина. — Но я тебя теперь понимаю. Представляешь?       — Она тоже опаздывала раз в четыре репетиции, — ввернула Нилу, объясняя.       Мелюзины развеселились, даже хлопнули ушами пару раз, доверчиво повернулись к Нилу — упрямо не отпуская Фурину.       Солью потянуло снова.       — Моя леди.       Никто её так не звал. Фурина и «миледи»-то осовремененное не любила, и просто «леди» не выносила, так нагло оно звучало, — охамевших министров высмеивала, громко и визгливо, чтобы пообиднее получилось, на Арлекино губки капризно поджимала оскорблённой дивой и мстительно вычёркивала из парочки важных гостевых списков, послам улыбалась тонкой неискренней улыбкой, а потом отказывала в снижении тарифов. Для всех она была регина и мадам.       Леди она была только одному, своему судье. Его леди.       Как они и договорились пятьсот долгих лет назад.       — Здравствуй, Нёвиллетт, — тихо сказала Фурина.       Бессмертные не стареют, но его серебристые волосы показались ей совсем седыми — даже под солнечным небом, настолько безупречно, подчёркнуто чистым, словно даже прозрачные облака оттащили за тающие хвосты как можно дальше за горы, куда-то в Снежную, и держали там в строжащей узде.       Мягко высвободившись из объятий мелюзин, Фурина подошла к нему, растерянно опирающемуся на трость и словно даже слегка запыхавшемуся, первой. От его сдержанной суровости, с которой он смотрел — или не смотрел, когда она хотя бы взгляд от него хотела получить, если уж с объяснением во время суда, а ещё лучше бы до него, у них уже не сложилось, — на неё в Эпиклезе, не осталась и следа. Напротив, Нёвиллетт въедался ей в лицо хуже кислоты, словно в её покоях нашёл не отрезанные волосы и окровавленные ножницы, а сразу труп со вскрытыми венами. Ответить сообразил не сразу — моргнул сначала вертикальными полупрозрачными веками, следом обычными. Потом заговорил:       — Фурина. — Дар жалобно ёкнул на поясе, словно осёкся за него. — Я… Я столько должен тебе сказать…       — Надеюсь, про то, как всё здорово отстроилось и совсем ничего критически не сломалось? — предупреждающе громко спросила Фурина, чтобы привлечь внимание и мелюзин, и Нилу, а на него строго зыркнув: не здесь! И так уже народ начал собираться. — Смотрите, господин судья, я пусть уже и не архонт, но всё равно проверю!       Со стороны бессовестно глазевших на неожиданное зрелище работников порта, туристов и простых фонтейнских граждан раздались первые восторженные выкрики. Фурина была готова поставить всю свою кровью и потом заработанную мору, что до города слухи о её возвращении донесутся быстрее, чем дотуда же доедет аквабус.       — Как пожелаешь, — ещё тише ответил Нёвиллетт. Весь её прогресс по объяснению темы «что такое шутка и когда надо над ней смеяться», судя по всему, успешно вылетел в трубу.       — Я желаю, чтобы ты проводил нас до города, милостивый юдекс, — сдалась Фурина, в последний момент спасовав и подставив другое слово вместо напрашивавшегося «мой». — А Седэна по дороге расскажет, какие нынче в центре недорогие гостиницы.