Запоздалая интерлюдия

      Нилу следила за Фуриной. Во-первых, интересно. Во-вторых, друзья всегда следят за друзьями, мало ли что. В-третьих, ей с детства говорили, что сценарий она запоминает глазами, костюмы и реквизит — руками, танцы — ногами, а из ушей всё обычно вылетает вместе с ветром.       Конечно, трудно следить за человеком, который выдерживает характер героя, даже когда разошлась самая вовлечённая публика. Нилу достаточно долго следила — присматривала, не понимая на тот момент, что присматривали на самом деле за ней самой, совсем маленькой по сравнению с бывшим? условным? божеством, — за Каролиной, поэтому утешала себя своеобразным уточнением: Фурина не героя изображала, а какую-то слегка отредактированную версию себя, пусть и утверждала, что просто героя.       Потом перестала.       Нилу поймала её улыбку — широкую, искреннюю и самую малость, опять же, поди успей заметить, хитрую. Улыбнулась в ответ.       Сейчас опять начала. Может, по привычке.       Нилу надеялась, что дело в одной только привычке.       Мелюзины, мельтешащие вокруг них разноцветным шелестящим потоком, вызывали в её мечтательной душе какой-то странный сентиментальный отклик, словно она оказалась среди каких-то старых-старых друзей, просто немного отличающихся внешне, но таких же добрых и доброжелательных — два принципиально разных качества, удачно сочетающихся в якобы безобидной умилительной оболочке с большими доверчивыми глазами.       Проверять, есть ли под их мягкими большими лапами когти, ей — может, чересчур по-взрослому — не очень хотелось.       Ещё сильнее ей не хотелось проверять, есть ли когти под перчатками высокого худющего мужчины, хромавшего по правую руку от Фурины.       С виду-то мужчина просто шёл, да ещё таким широким командирским шагом человека, привыкшего, что ему любой уступит дорогу. Казалось, трость ему была нужна для пущей пижонской важности, будто одеяния в сто слоёв не создают достаточно пафоса, а накрахмаленному жабо одиноко без партнёра. Но Нилу была танцором, она со своей — какое-то такое мудрёное слово, Фурина на него частенько сетовала… профдеформацией, вот! — видела мелочи, которые большинство не замечали: старые травмы, неудачно потянутую лодыжку, усталость, ноющие мышцы, плохо сросшийся перелом…       И ему — верховному судье, узурпатору её лучшей подруги, которая первая не одобрила бы такое прозвище, если бы умела, как Нахида, читать мысли прямиком из мозга, а не с лица и мимики, — было чудовищно, мучительно больно. По его белоснежной трости, вырезанной не то из какого-то камня, не то из очень старого дерева, не то из чьей-то огромной кости, уже расползались крохотные сеточки как старых, так и новых тёмно-синих трещин. Пока что лак их сдерживал и в глаза ничего не бросалось, но Нилу подозревала, что менять аксессуар его светлости приходилось регулярно.       И ведь узурпатор узурпатором, а Фурина всё равно шла слегка впереди. Совсем чуть-чуть, буквально на полкорпуса, можно даже не заметить, если никогда не вальсировал в узком пространстве, где этой половиной корпуса влетал в соседнюю пару, не рассчитав такт. Её судья как-то умудрялся соизмерять свои широкие шаги с её нормальными, чтобы даже на поворотах её не обгонять. Мелюзинам-то было всё равно на эту негласную иерархию: они то утекали, то притекали обратно, меняясь расцветками и голосами, иногда заинтересованно, не таясь, задирали к ней головы, — но вот судья соблюдал её так же сурово, как свои же законы.       — А правда, что в Сумеру животные под растения мимикрируют? — в конце концов не выдержала одна из государственных служащих, судя по её новёхонькой, с иголочки, форме, явно не в первый раз поравнявшись с Нилу.       Фурина с Нёвиллетом синхронно обернулись к ним: одна вопросительно, но весело приподняла брови, не столько удивлённая вопросом, столько переживая, комфортно ли Нилу под обрушившимся на них общественным вниманием; другой абсолютно безразлично — просто уставился с виду куда-то между ней и мелюзиной, создавая неприятное ощущение, что следит за обеими.       А в её, Нилу, случае ещё и за чем-то внутри неё.       Зачем-то поправив под шалью Глаз бога, Нилу отвлеклась на свою низкую собеседницу:       — В основном хищники, да. Им так проще охотиться.       — И на людей тоже?       Нилу прищурилась, подозревая проверку на вшивость. Дети в деревнях так часто развлекались. Сейчас ещё спросит, могут ли от Акаши завестись мозговые черви.       — Если крупные, то да.       — Здорово! — с непосредственной искренностью протянула мелюзина, прижав мягкие лапы к мягким щекам.       Ладно, может, это и не проверка на вшивость. Нилу на пробу добавила:       — А яков наших издалека можно принять за камни. Они так от растений прячутся.       В общем, среди мелюзин она имела сокрушительный успех. Чем-то похожие на детей, они впитывали каждое её слово, и с напором их ответных вопросов не справились бы даже самые опытные академики-преподаватели. Нилу сдалась где-то на пятую минуту и рискнула поравняться с Фуриной, оглядывавшейся на одинаково стеклянно-каменно-деревянные здания с ироничной, но тёплой ностальгией во взгляде.       — Спаси меня, пожалуйста.       — И ты меня, — сквозь безупречно счастливую (как же) улыбку ответила ей подруга, цепко схватив за локоть и подтащив поближе. И уже громче заговорила: — Впереди — сплошная гастрономия, туда пойдём ужинать. Вон там, ярусом выше, моё бывшее место работы, сейчас просто правительственный центр. А вон пониже — вариация уличных выступлений. Это Лини, наш главный… фокусник.        Конечно, Нилу заметила, как Фурина напряглась и как неуловимо помрачнел её голос, но сделала вид, что всё в порядке. Из того, что она успела понять, в Фонтейне большое значение имело место и время любого разговора — в зависимости от окружающей обстановки любой представитель высшего двора мог менять характер и манеру поведения до неузнаваемости. Так вот, сейчас плохо было по обоим ключевым параметрам. Значит, они будут обсуждать уличную жизнь, а не личную.       Друг вспрыгнула на перила вперёд них обеих, словно тоже внимательно наблюдала за мальчиком в цилиндре.       Нилу внимательнее присмотрелась к тому, как легко он скачет по узорчатой каменной кладке, с ловкостью перебрасывая стеклянные сферы из одной руки в другую так быстро, что даже она не смогла с ходу определить, какая у него рабочая, но предположила, что левая. Либо правую ломали, и он на неё на время переучивался.       Мальчик и правда был настоящим профессионалом. В фокусах, да. И несомненно в чём-то ещё, куда менее наивном и трогательном. Хотя собравшиеся дети хихикали вполне себе искренне, а механические роботы не торопились к нему даже оборачиваться.       К нему — и к похожим образом одетой невысокой девушке, наблюдавшей за представлением из отбрасываемой соседним зданием тени.       Девушка подняла голову, едва Нилу прищурилась, чтобы разглядеть её Глаз бога, и они столкнулись взглядами. Практически сразу незнакомка посмотрела на Фурину — и удивилась, пусть тоже мастерски это скрыла.       Фурина в ответ улыбнулась ещё шире — и теперь даже опытный тонко чувствующий царящее в воздухе напряжение дипломат не смог бы назвать эту белозубую гримасу улыбкой. Только оскалом, нервным и раздражённым.       С виду, впрочем, перед ней по-прежнему была одна из самых красивых и добрых женщин, которых ей довелось встретить за свою недолгую и, как Нилу сейчас понимала, довольно-таки простую жизнь.       В последний раз ей было так неуютно, когда её швырнули в центр коллективной галлюцинации, в которую следом, благодаря её чрезмерно богатой фантазии, оказался затянут весь город. Опять Нилу поймала это пугающее чувство иллюзорности пола под ногами: наощупь всё хорошо, танцуй себе спокойно, но всё равно нет-нет, а кажется, что не по доскам шагаешь, а по змеиному гнезду, то и дело наступая пяткой на хрусткую скорлупку, и вот-вот наступишь на огромное чешуйчатое туловище, словно мозг изо всех сил сопротивляется идилличному обману, всё пытаясь заставить тебя проснуться.       Наплевав на фонтейнские причуды, Нилу, незаметно ущипнув саму себя за руку, чисто на всякий случай, наклонилась к Фурине ближе, шепнула прям в ухо на родном фарахси:       — В чём дело?       — Локальные конфликты, — ответила та напрямик, не став, слава богу, придуриваться. Легче Нилу не стало, она предупреждающе положила руку на амулет, подзывая поближе гидро.       Гидро вокруг было много, причём мощного, насыщенного — настолько заряженного энергией, что она сначала засомневалась, сможет ли хотя бы с места сдвинуть этот колоссальный массив. Возможно, из-за Первородного моря где-то в бескрайних водных глубинах, которые они проезжали, возможно, из-за того, что Фонтейн в принципе был вотчиной гидро, а теперь, со смертью архонта — от одной мысли, что божество такого уровня могущества в принципе можно умертвить, у неё по-прежнему шла кругом голова, но она заставила себя додумать до конца, потому что это было частью жизни Фурины, а Нилу хотела быть ей хорошим другом, — у стихии больше не было хозяина, и она бурлила повсюду, свободная и свирепая…       В общем, если им что-то не понравится, общими усилиями они хотя бы малую долю этой силы на помощь призвать смогут.       К тому же, господин судья с гидро тоже был как-то связан, раз Нилу к нему подтягивало.       Каким бы талантливым ни был мальчик-фокусник с пиро, его помощница с анемо и их покровители с чем угодно, против тройного цунами они мало чего сделают.       — Не в активной фазе, — добавила Фурина, ощутив её ответное напряжение, и потёрла переносицу. — Господи, — и едва заметно поморщилась, как всегда, когда так оговаривалась, — надо было нам с тобой прыгать за борт, плыть свободным стилем до берега и потом тащиться по пересечённой местности до деревни пешком. Под деревьями бы поспали, не знаю. Всё это одна большая ошибка.       Нилу стало немного жалко Кур-де-Фонтейн, поэтому, вздохнув, она сказала не то, что просилось на язык, а то, что должен был сказать настоящий боевой товарищ:       — Вот и неправда. И ты не умеешь убегать от сложных ситуаций. Ты обычно в них… — Нилу задумалась. — Ныряешь.       — Очень смешно. Но проблема не в этом. Тут всё… — Фурина опёрлась локтями на перила, бегло скользнув взглядом по дворцу, а потом уставившись в видневшуюся за городскими стенами водную гладь. — По-прежнему. Я как будто опять там, на сцене. Только я другая. Во всяком случае, мне хочется думать, что я другая — но если всё по-прежнему, значит, и я должна быть прежней.       — Нет! — Вот этого Нилу действительно боялась ещё с их неуютного разговора на корабле: боялась куда сильнее, чем потенциально когтистых мелюзин, когтистого судью с подозрительной аурой гидро и вертикальными узкими зрачками, на которые никто из местных почему-то не обращал внимания, а её с первого взгляда аж дрожь пробрала от неожиданности, и даже этих странных подростков-фокусников в одинаковой одежде совершенно, надо сказать, не фонтейнских цветов. — Пусть они меняются! У тебя больше нет статуса — и ответственности тоже никакой нет, только личная! Ты делаешь всё это — ну, живёшь, — не ради кого-то другого, а ради себя самой, как принято у людей. Что с этим другие люди делают и как они с тобой общаются — уже их проблемы и их решение, а не твоё. Не надо переживать, как они его примут.       Она, может, тоже хотела бы, чтобы аль-Хайтам хоть иногда вспоминал про существование друзей и знакомых, сам назначал встречи и не забывал про дни рождения за их, как он утверждал, ненадобностью, но он же не маленький мальчик, чтобы она ему нотации читала круглые сутки!       А тут не один учёный с бедами от ума, а целая нация! Никаких нервов не хватит!       Друг успокаивающе потёрлась головой об её подбородок, но потом вернулась к Фурине, чтобы та спрятала в её густой мех едва заметно дрожащие ладони и чуть-чуть успокоилась.       — Ладно, — наконец вздохнула Фурина. — Я и правда слегка драматизирую.       — Вот именно. Ты свой ход сделала — вернулась. Дай сходить другим — и, пожалуйста, забудь про них всех, пока тебе не отдадут ход обратно.       — Ты играешь в шахматы? — Снова аккуратно взяв её под локоть, Фурина повела их вниз по улице, к гостинице, которую для них нашла одна из мелюзин… ну, Нилу успешно забыла её имя и теперь стеснялась переспросить.       — Зубаир играет, — страдальчески вздохнула Нилу. — И, его стараниями, Нахида тоже.       Наконец, слава богу, её подруга рассмеялась, потерев серёжку. Вот кого Нахида за десять ходов не обыграет. Может, Фурина и двадцать продержится.       При гостинице было небольшое уютное кафе: уличное, но закрытое от солнца протянутыми на манер навесной крыши светлыми тканевыми полотнами. Фурина опытно обогнула три столика и заняла какой-то конкретный нужный ей четвёртый рядом с пахучим кустом. Уселась сама, чтобы видеть улицу, на стул слева похлопала, чтобы села Нилу, потом выразительно посмотрела на судью, чтобы тот молча сел справа, причём так, словно ни разу в своей жизни не сидел на стульях, на оставшиеся залезли двое мелюзин.       Заказ принимать вышел лично шеф-повар. Едва завидев Фурину, невысокий округлый мужичок с забавно подкрученными тонкими усами прижал ладони ко рту и, набрав неожиданную скорость, буквально подкатился к ней, затряс дружески протянутую руку, стянув с кудрявой головы поварской колпак, и разразился бурным потоком фонтаньской речи. Нилу не поняла ни слова, кроме Фурининых имени-фамилии, поэтому провела оценку сцены: мелюзины хихикали, довольные до ужаса, судья смотрел только на Фурину и улыбался, почёсывая севшую прямо перед ним Друга за драным ухом и совершенно не обращая внимания на попытки порвать ему перчатку редкими, но меткими покусываниями, и вообще сам вряд ли осознавая, что улыбается. Сама Фурина тихонько светилась себе, с настоящим неподдельным — уж Нилу-то в этом хорошо разбиралась — интересом выслушивая нескончаемые новости, внимательно разглядывала демонстрируемые ей пакеты с кофе, видимо, разных сортов, сама в ответ показывала купленный на базаре плетёный браслетик с бусинами, и смеялась, смеялась, смеялась…       Никакой ошибки, конечно, не было, подумала Нилу. Хорошо, что они приехали в город.       Лишь через несколько минут Фурина смогла вернуться к ним за столик, всё ещё улыбаясь:       — Заказала, — выдохнула она, страшно собой довольная. — Пьер говорит, франшизу в Мондштадте открывать собрался?       — Получил разрешение пару месяцев назад, да, — кивнул судья, как будто у него не набиралось таких Пьеров под сотню за одну неделю.       — Правильно, — постановила Фурина. — Мондштадт — вообще место хорошее. Я вот как-то…       Она осеклась и вздохнула. Нилу немедленно проследила за направлением её взгляда. У мудрёного произведения фонтейнской науки на самом нижнем открытом ярусе стояли какие-то три человека. Ничего особенного в них не было. Ну да, светловолосая девушка довольно роскошно одевалась, но в Фонтейне у всех были такие мудрёные многослойные наряды, что Нилу в своих шароварах с блузкой чувствовала себя на тематической вечеринке, про которую её забыли предупредить. Слава богу, Фурина была одета похоже, поэтому выбивались они с ней вдвоём.       На них троица даже не смотрела. Хотя, возможно, успели отвернуться.       — Честное слово, всё те же на манеже, — буркнула Фурина.       Отлично, своей дружеской задачей она справилась.       Буркнула Фурина исключительно ворчливо, а не беспомощно или расстроенно.       Справится, решила Нилу, отломав кусочек вкуснейшего, обещавшего скорейшее наступление лишних килограммов тортика. Через пару дней все по указке маршировать будут.