В глубинах диалога главных героев

      Стражники у подножия дворца Мермония не то что ей и слова не сказали, нет, они отсалютовали ей с таким рвением, какого она у них не видела даже на ежегодных парадах в честь какого-то надуманного повода, которые она устраивала, измученная собственной паранойей от растущих влияния, аппетитов и агрессии Снежной. Как будто в том, что их бывшая архонт, которая на самом деле никогда не была архонтом, а была обыкновенной смертной — просто проклятой — самозванкой, то есть, по сути, непонятно кто с большой дороги, решила ближе к глубокой ночи наведаться в политический центр страны, не было ровным счётом ничего необычного. Фурина, конечно, улыбнулась обоим, церемонно склонив голову, но про себя подумала, что с этим нужно что-то сделать. Государственная безопасность не должна зависеть от театрального представления.       Даже если это было, чтоб его, чертовски хорошее театральное представление.       В окнах судейского кабинета горел свет, поэтому Фурина сразу свернула направо. Сейчас, в отсутствие остальных чиновников, Нёвиллетт своё всеобъемлющее гидро практически не сдерживал, и ей казалось, словно она не идёт, а плывёт сквозь спокойный прозрачный поток, и над головой у неё километры прохладной свежей воды.       Она практически никогда не стучалась, когда занимала должность, потому что гидро-архонту полагалось быть наглой и слегка истеричной, совершенно не задумывающейся о неудобствах окружающих особой, — даже, к сожалению, в глазах тех окружающих, кому она искренне не хотела причинять никаких неудобств.       Фурина уже даже ладонь подняла, чтобы деликатно постучать, как вдруг заметила, что дверь приоткрыта. Она недовольно прищурилась: словно у неё пешку из-под носа выхватили в самом начале игры.       — Ты знал, что я приду? — тихо поинтересовалась она. И закрыла дверь.       Вломиться в неё сможет разве что Друг, которая в ответ на один её смурной взгляд молча спрыгнула у неё с плеча и седой тенью взлетела на одну из балок дворца, чтобы отправиться в собственный молчаливый дозор. Может, Фурина просто выдумывала, но ей чудилось, что она слышит тихие кошачьи шаги в паре этажей над собой.       И всё же, пусть приватности разговора ничего не угрожало, Фурине так было спокойнее. А может, это она так лишала саму себя возможности позорно удрать, как только ей что-то не понравится.       В общем, дверь была закрыта довольно решительно. Пожалуй, можно было ею так сильно не хлопать. Фурина поморщилась.       — Надеялся, во всяком случае, — пожал плечами Нёвиллетт, как всегда практичный: перед ним лежала стопка бесконечных документов, которую он понемногу разбирал, дожидаясь её. Он приглашающе повёл рукой. — Присядешь? Будешь что-нибудь?       — Присяду и ничего не буду.       Не то чтобы она вредничала, но принимать чистую воду после разбавленной Первородной ей не очень хотелось — вряд ли собственная реакция будет приятная и настраивающая разговор на положительный лад.       Вот, она тоже умела быть практичной, когда нужно.       Что-то на его рабочем столе казалось ей подозрительно неправильным, но Фурину больше интересовал сам Нёвиллетт. Судейский фрак он снял, оставив его на диване, волосы собрал заколкой в какой-то кривоватый узел, выпустив на свободу узкие плавники, слегка светившиеся в полумраке — видимо, вместо свечей или хотя бы ламп, если огонь ему настолько не нравился. И ведь даже не пожуришь его, что он так глаза сломает — не сломает. Просто на следующий день будет невыспавшийся и сердито хмурый.       Его всего обсыпало чешуёй, вдруг поняла Фурина: и на щеках проступила, и на шее, — причём ещё с каким-то узором, но она за воротом рубашки не видела, — и на пальцах, которые теперь кончались не просто ногтями, а чем-то напоминавшим когти. Честное слово, обсыпало, прям как её саму веснушками.       Ассоциация получилась до того комичная, что она не удержалась от смешка.       — Что такое?       — Это на тебя суверенитет так повлиял? — всё посмеиваясь, Фурина ласково указала ладонью на переливавшиеся перламутром чешуйки.       — Похоже на то. Больше нечему. — Нёвиллетт, не дожидаясь просьбы, повернул руку, чтобы ей было удобнее его разглядывать. — Мисс Навия утверждает, что я — видимо, в твоё отсутствие — введу в моду узоры на коже.       — Ну, на кого-то же людям надо оглядываться, почему нет, — пожала плечами Фурина. Дар кольнуло — не то расстроенно, не то даже обиженно. На лице Нёвиллетта при этом не дрогнул и мускул. Поскольку в ней ещё оставалась совесть, Фурина не стала хвататься за проявленную слабость и вместо этого задала вопрос попроще: — К слову, о мисс Навии. Удивительно, что мой корабль встретили мелюзины, а не многоуважаемые представители «Спины де Розулы». Они у нас обычно лучше всякой разведки караулят. И то, что нужно караулить, и то, что лучше бы оставить в покое.       — Им запрещено появляться на государственной границе.       Фурина фыркнула.       — Неужели прямо в административном праве прописано? Или сразу в Конституции? Нет, я не удивлюсь обоим вариантам, просто их же это никогда не останавливало…       — Нет. Это я запретил.       На это ей ответить было нечего, получилось только брови изумлённо поднять. Реакции не последовало. Нёвиллетт отсутствующе смотрел куда-то в документ про торговые пошлины, между заголовком и первым пунктом, водя пальцами по краю пергамента в паре дюймов от её ладони. В какой-то момент он когтем задел какую-то важную и конфиденциальную, судя по разорванной восковой печати, записку.       — И Дому Очага запретил.       Порвал. Раздражённо поправил краешек, будто мог склеить бумагу обратно. Вчитался повнимательнее в текст. Подумав, сгрёб жалобно зашуршавшую дипломатическую ноту в покрывшийся чешуёй кулак и смахнул в мусорку. Молча положил ладонь обратно.       — И Палате Жестьон запретил. — Фурина поняла, по какому принципу он перечисляет организации, и у неё вдруг сжалось сердце. — И жандармам, и газетчикам, и иностранцам, и иноземцам, и самому себе тоже. Мелюзинам разрешил. И всё.       Фурина вдруг поняла, чего не хватает у него на столе, что он выглядит так неправильно.       Провела пальцами по чернильнице — стандартной чёрной, фабричного образца. Приподняла её, попыталась напустить в голос веселья:       — Что, старушка всё-таки приказала долго жить?       Старую чернильницу, которой Нёвиллетт пользовался последние лет двести, как она своим злосчастным трижды устаревшим будильником, ему подарила она сама, на какую-то годовщину совместного управления. Это был болезненно, уродливо сентиментальный подарок: кажется, в тот год у неё умер кто-то очень близкий, к своему стыду, она уже не помнила, то ли горничная, то ли кто-то из худруков, а может, кто-то из её прокуроров или даже из её приближённого салона, и Фурина тогда одновременно и крайне, крайне болезненно ощущала собственную хрупкость, неумолимое течение времени, краткосрочность любого счастья в её жизни и подступающий рок. Из этого водоворота, который каждый вечер оканчивался то истерикой, то меланхоличной бессонной апатией, то лихорадочными попытками на новый, сто двадцать восьмой лад сложить пазл из известных ей кусочков информации, родилась эта дурацкая, кривая поделка — Фурина попробовала себя в стеклодуйстве. Стеклоделии? Стекло…варении? В общем, в работе со стеклом она себя попробовала. Результатом стала чернильница, которую принявшие её посреди ночи в мастерской ремесленники окрестили шедевром, а сама Фурина, решив, что лучше она уже ничего не придумает и не сделает, вручила Нёвиллетту как подарок и сказала, что это такая капля.       Он же гидро-дракон. А тут, вот, капля. Капля — это вода. Гидро. Прими, короче, дорогой мой юдекс, творение рук своей богини, и восхищайся её милостью и одарённостью.       …Возьми, Нёвиллетт, правда, я сама сделала.       (Ей это тогда было так важно — сама, понимаешь. Не Фокалорс. Я.)       Старалась. Всяко лучше, чем сотый сборник законов. Нет, воду из Сумеру я тебе тоже заказала, но она, зараза эдакая, опаздывает, а с пустыми руками приходить не хотелось.       Капля стояла, откровенно говоря, отвратительно. Заваливалась, если в неё налить слишком много чернил, потому что у неё было неровное днище, её приходилось подпирать пресс-папье. Выглядела немногим лучше, пузатая с одного бока и практически впалая с другой. Пером в её странное горлышко ещё нужно было как-то попасть.       Фурина постаралась припомнить, как это чудо рукоделия выглядело, и даже на основе смутных образов поняла, что им всем очень повезло, что верховный судья, принципиально отказывавшийся пользоваться чем угодно ещё даже в присутствии иностранных делегаций, ни разу не залил стол и важнейшие правительственные документы чернилами.       Она бы не удивилась, если бы Нёвиллетт ответил, что в день суда грохнул её об пол. Наверное, даже не обиделась бы. Ну так, немножко. В конце концов, перед судом она правда умудрилась его изрядно достать.       — Нет. Её разбила госпожа старший прокурор.       — Мари?! — Фурина ушам не поверила. Она добрые десять лет выбивала из Мари Женье природные мягкость и нежность, и всё равно, даже после пары практик и полутора лет секретариата, верховного судью её протеже, сажавшая маньяков так же легко, как она же их отстреливала во время погони, иной раз из седла, всё же побаивалась. — Господи, что она, в обморок тут у тебя упала?       — Нет, — что-то в голосе Нёвиллетта — не то мрачное предвкушение, не то угрюмое удовлетворение, не то что-то третье, ещё более страшное, — ей очень не нравилось. — Она была мною крайне недовольна. — Он опять устремил взгляд куда-то в пустоту. — Сказала, что я ничего из этого, — он обвёл рукой кабинет, — не заслуживаю. Что я предал тебя, твоё доверие, твой суд, ещё раз тебя, но теперь уже как личность, а не архонта — как я понял, она, в отличие от нас всех, эти два понятия давно для себя разделила. И что титул мой, и кабинет, и должность — всё это не моё, и я не смею этим владеть. И что от тебя я тоже ничего не заслуживаю. После чего… — он мягко, не касаясь её даже кончиком когтя, забрал у неё фабричную чернильницу — Фурина, парализованная горем от удушливой тоскливой пустоты в его драконьих глазах, не сообразила сжать пальцы — и с хорошего размаху швырнул её на пол.       Брызнули чернила. Часть попала на край стола — поверх таких же синих застывших пятен, которые Фурина сначала не заметила и которые теперь бросились ей в глаза болезненной чернотой. Во все стороны разлетелось стекло. Уродливая синяя клякса поползла к уже испачканному многострадальному сумерскому ковру.       Фурина отсутствующе подумала, что надо было заорать, но момент оказался упущен, потому что когда надо было кричать, она вместо этого молча вжалась в стул в немом ужасе, стиснув губы до белизны крепко, чтобы не издать ни звука. Так страшно ей не было ни в пустыне, ни во время шторма, ни в тёмном переулке с чужой рукой меж рёбер.       На скамье подсудимых было, наверное, чуть-чуть пострашнее. А может, и нет.       — И не то чтобы она была в чём-то неправа, — мучительно спокойно продолжал рассуждать Нёвиллетт. — Поэтому…       — Подожди, — наконец заставила себя заговорить Фурина. Сама схватила его за руку — холодную, жёсткую и испачканную чернилами, как кровью. — Подожди, всё, хватит. Я поняла. И тебя, и Мари.       Нёвиллетт предупреждающе дёрнул пальцами. Выждал три секунды. Крепко схватил её за руку, будто она с секунды на секунду могла раствориться водной лужицей или просто исчезнуть в ночной темноте. Дар повис на бедре неподъёмной тяжестью.       Был бы у него хвост, сухо подумала Фурина, как у мелюзин, он бы её и хвостом обвил. Чисто на всякий случай. Друг так ей лапу на щёку укладывала, уже лёжа у неё на груди.       — Мари действовала на эмоциях. Ей было больно, она хотела сделать больно тебе. Это не делает её слова истиной в последней инстанции.       — Нет? Значит, я никого не предавал? Не обманывал ничьего доверия? Не нарушал никаких клятв?       Помоги ей кто угодно, да он же после убийства Кэрол так не разговаривал. Она вообще не знала, что он умеет так разговаривать — словно у него, как у старой водной змеи, из-под клыков лился яд, только доставалось не добыче, а ему самому. Фурина положила поверх их сцепленных ладоней вторую свою и крепко сжала.       — Ты, милостивый юдекс, провёл крайне сомнительное с точки зрения закона судебное заседание, с помощью которого спас эту страну от гибели — единственным в принципе возможным способом. Десятки тысяч человек получили шанс жить дальше благодаря твоему вердикту и предшествовавшей ему подготовке, какой бы странной она ни была.       — Это даже близко не похоже на оправдание!       — А я тогда что-то не совсем понимаю, — нахмурилась Фурина, вдруг решив вспылить в ответ, — тебе оправдание нужно?..       — Я же сделал тебе больно! — гаркнул Нёвиллетт. Снаружи шарахнул гром. У кого-то в бутике заверещала сигнализация — далеко-далеко внизу.       А с верхней полки успешно грохнулась какая-то книжка. Уголовка, походу, отстранённо подумала Фурина — уже после того, как вскочила на ноги и вырвала руку, чтобы попятиться. Не столько от стола и от раздражённо оглянувшегося на шум Нёвиллетта, сколько от шкафа, на котором, как ей известно, было ровно ноль штук креплений для полок.       Ну, потому что верховный судья отличался флегматичным темпераментом и никогда ни на кого не орал и кабинеты не крушил.       На коже остались белые следы от его когтей. Но ни капли крови.       — Пятьсот лет назад ты попросила меня тебе довериться, а взамен пообещала довериться мне, — продолжил Нёвиллетт, тоже поднявшись, но ближе не подходя. В его голосе не осталось ничего, кроме сокрушённой усталости. — И доверилась: власть разделила, чего ни одна дракана бы не сделала, если только… — осёкшись, он махнул рукой. — Мелюзин приняла, воспитанников своих доверила учить, гнездо — дом — мне выдала по соседству с собственным. А я в благодарность загнал тебя в ловушку. И ладно бы только я.       — Я прошу прощения, «ладно бы»?!       — Да, потому что у моего народа принято сражаться один на один. Но оравой, как животные… — Нёвиллетт шатко выдохнул. — И каждый ведь со своей целью, каждый по своим причинам — навалились на единственного человека, который ничего не хотел, кроме как спасти каждую эту цель и каждую эту причину. Фурина, ведь это же мерзость. Это… — он в растерянности запустил руку в гриву. — Непростительно. Я глубоко, чудовищно перед тобой виноват.       Какой-то её части правда стало лучше от его слов. Той, которая хранила в памяти преданный, обиженный ужас и истерический страх, стрельнувшие в сердце, когда вокруг возник зал суда и переполнившие его оказавшиеся чужими лица, которые она считала родными. Какая-то её часть даже порадовалась — надо же, не ей одной было так паршиво, что на части себя разорвать хотелось, лишь бы больше ничего не чувствовать. Какая-то её часть отреагировала угрюмым удовлетворением — а всё правильно, правильно! Непростительно ты со мной поступил — и уродливо, и подло, и по-скотски. И пусть каждое слово — как раскалённая игла под кожу.       Это была небольшая часть.       Где-то не совсем по соседству, но недалеко от неё, тоскливым сожалением отозвалась горечь: что так всё сложилось, что так всё должно было сложиться, чтобы всё получилось, что её выбрала Фокалорс, потому что больше ей некого было выбрать, а их до этого выбрала Эгерия, потому что она их за что-то любила, и что план-то получился хороший, эффективный, только за эффективностью как-то совсем потерялись живые люди — и нелюди — которые теперь жалобно барахтались в его последствиях, сами не в силах решить, хватит ли им сил снова попытаться бороться с течением вместе или недоверие и обида и боль окажутся сильнее.       Он вместе с тобой уже боролся, напомнила о себе другая её часть. Спасал тебя в пустыне. От шторма берёг. Всю жизнь бы охранял, даже если бы ты поклялась больше никогда не ступить на земли Фонтейна.       — А зачем ты мне эту штуку выдал? — спросила Фурина, отцепив от пояса дар. Тот немедленно повис в руках мёртвым грузом. Фурина успокаивающе поджала пальцы, баюкая его в лодочке ладоней.       — Чтобы хоть что-нибудь исправить. Попытаться сделать правильно, — беспомощно пожал плечами Нёвиллетт. — Отдать столько же, сколько отдала ты, у меня не получится — но что-то ведь лучше, чем совсем ничего. Так что воды мира твои по праву.       — Я бы не сказала, что… ладно. Ладно, не спорю. Ты у нас специалист. — Фурина с величайшей осторожностью пристегнула дар на место.       И сама сделала шаг вперёд. Нёвиллетт сжал и разжал кулаки, потом неуверенно протянул к ней ладони. У человека они бы дрожали.       У (настоящего) владыки вод на всех его землях — хорошо, если только на них, а не во всём Тейвате — надрывалась, бушевала гроза, а вместо рук дрожал небосвод. Фурина из окна видела, как под напором хлещущих лезвий дождя гнутся к земле многолетние деревья.       Она мягко взяла его за руки, за предплечья, а потом, привстав на цыпочки, обняла за плечи.       Нёвиллетт со сдавленным низким гулом, слишком громким для человеческого тела, обвился вокруг неё в ответ, уткнув нос куда-то в волосы, а рукой скользнув по крохотному шраму на шее, где она умудрилась порезаться ножницами. Собственно, о том, что там остался шрам, Фурина узнала, только когда Нёвиллетт провёл по нему пальцем.       — Там пахло кровью, — услышала она его голос, дрожащий, как облака перед ударом молнии. — Я успел подумать… Что ты — что я — прости меня, пожалуйста, прости.       — Всё со мной нормально. Пока что не хорошо, но мы туда движемся. — Макушку ошпарило дрожащим выдохом. — Я понимаю. Да, ты сделал мне больно. По-другому было никак, и тебе от этого тоже плохо. — Визгливая громкая часть требовала на этом остановиться и уйти, прихлопнув дверью. Но ведь это была совсем небольшая часть. — Прощаю.       Россыпь дождевых капель вспугнутым речитативом отстучала по оконной раме.       Если бы её спросили, как так получилось, Фурина нашлась бы с ответом. Потому что смертные слишком мало жили, чтобы держаться за обиды, и потому что она устала бояться, и потому что они оба позорно расплакались, и ладно, Нёвиллетт, у них половина фольклора про его сентиментальность, так она-то куда… Спрашивать её никто ни о чём не собирался, а вот ситуацию нужно было срочно спасать. К счастью, Фурина была великолепным комедиантом — с крайне цепкой памятью. — Мой юдекс, но ведь уважаемый суд давеча нарушил собственный запрет на восточной границе!       — Что за нехороший человек, — вздохнул Нёвиллетт. — Не переживайте, моя леди. Мы с генеральным прокурором ему выговор объявим. Со штрафом. И воспитательными работами.