Молчание дороже золота.

Мидория сидел напротив Всемогущего и чувствовал себя блеклой тенью всего сущего. Он и есть блеклая тень Всемогущего, своего прежнего «я» и даже тень детства Бакуго Кацуки. Грязное пятно на белоснежном холсте. Каччан. Мидория не винил его, не винил никого в своей жизни, но, возможно, это неприятное чувство в груди, словно червь, изнутри разъедало его сердце, заставляя желать избавиться от неприятного ощущения. Лишь возможно. Для всех, но не для него. — Мидория, мальчик мой. Ты слушаешь меня? — голос был полон чего-то необъяснимого. Не то мягкое чувство, которое должен вызывать символ мира и спокойствия. Нормально ли было, что Мидории хотелось заткнуть свои уши? Сбежать далеко, где нет героев. Они оба сидят в этом душном кабинете, и Мидория чувствует на себе взгляды тех, кого не существует. Шепот за спиной, разговоры тех, кто уже мертв, и часы на стене насмешливо ходят, возвещая о скором начале занятий. Но Изуку не волнуется. В конце концов, от него отмахнутся. — Да, Всемогущий, — пустые слова. В них нет ни жизни, ни смерти. Простое смирение, если это можно так назвать. Он переводит взгляд на окно, наблюдая за птицами, которые, хлопая крыльями, преодолевают расстояние, как будто это ничего не значит. Они делают то, о чем многие только мечтают. — Нам нужно поговорить о твоем отношении к ответственности, — так начиналось утро. Очередной разговор, как заезженная пластинка. — Я понимаю, что ты еще молод. Может быть, у тебя столько всего на уме, но все же. Ты ведешь себя не как человек, осознающий всю серьезность ситуации. Все тело немеет от сидения на одном месте. Не осознает? Да. Даже не осознает тяжести собственной жизни, горечи потери детской игрушки и жестоких обжигающих ударов. Он все еще маленький мальчик. Наивный, отвратительный и жалкий. Почти так же, как говорил ему Каччан, сидя на его избитом теле и мучая руками разбитое ненужное сердце. Решимость не спасет умирающего.

***

Урарака не была глупой, даже если она была немного инфантильной и смотрела на мир через призму розовых очков. Иногда это спасает положение. Оно спасает тебя, когда нет еды, а ты сидишь в старой родительской одежде, столь великоватой, что та сползает с плеч. Ты ребенок, сидящий на сломанном стуле, свесив ноги на пол, и думающий о своем будущем. Когда в детстве ты думаешь о деньгах, ты перестаешь быть мечтателем. Ты становишься взрослым, только неофициальным. Бегать по улицам, помогать нести сумки или ходить в магазины тем, у кого нет времени. Ходить за животными и получать крохи на дешевые вещи, которые так же дешевы, как и жизнь. Со временем становится легче. Все становится лучше, шрамы заживают, и ты сам становишься больше, чем жалким неумехой. Она видела эти признаки, но до последней минуты не хотела в это верить. Тем днем, пытаясь успокоить дрожащие руки, Очако Урарака ступила на территорию школы героев. Неплохие обещанные премии, хорошая зарплата. Мечта. Одетая в идеально отглаженную рубашку и поправляя причесанные волосы, Очако три минуты смотрелась в зеркало, прежде чем уйти. Ни меньше, ни больше. Именно столько минут у нее оставалось до выхода. Страх — это нормально. Она понимала, что могла бы и не проходить, поскольку только физические и психологические причуды были для общества приоритетом. Она была готова в конце концов вернуться в свою полупустую комнату, лечь на кровать и уставиться в потолок, успокаивая себя. Даже если все это было ради денег, все равно было обидно оказаться в проигрыше. Но вот она нашла грязного пушистого кота. Зеленый, с веснушками на щеках и остатками детского жира. Они еще дети, напомнила она себе. Поэтому она действует быстро, ловит его и глупо улыбается. А потом, в тот же день, она встретила и его. Очако не знала, что думать о Бакуго. Он ей не нравился. Ей не нравилось его отношение, не нравилось, что ее чертов товарищ вздрагивал каждый раз, когда получал легкое прикосновение. Не нравилось, как тот вздрагивал от громкого звука. Она видела, как он опускает взгляд, сжимается, словно вот-вот превратится в ничто. Ничто — это слишком мало для солнца. Она выросла в бедности. Знала, как выглядят травмированные дети, боялась, что и Мидория не считает свое маленькое существование жизнью. Ей это не нравилось. Но она молчала.

***

Была глубокая ночь. Урарака дописала последние остатки досье и, выйдя из комнаты, направилась вниз по лестнице. Общежитие. Странное комфортное место. Это было лучше, чем ее однокомнатная квартира, в которой тебя никто не встречает. Полы скрипели, из некоторых комнат слышался храп и тихий звук работающего телевизора. Знакомая обстановка и только один парень, сидящий в гостиной и уставившийся в пустой телевизор, выделялся на фоне остальных. Его глаза были пусты. В них не отражался свет, только меланхолия, к которой нужно было привыкнуть. Впервые в жизни ей не хочется ничего делать, кроме как молчать. Не говорить успокаивающих слов, милых и глупых вещей, чтобы ободрить и подбодрить. Заставить улыбнуться. Поэтому она просто прислоняется к стене и закрывает глаза. Она размышляла, разбиралась во всем, надеясь, что однажды ее товарищ откроет ей свое хрупкое сердце. Но в какой то момент, она сама не заметила, как стала эгоистом.