Реквием по нам

Вивьен.

Две недели. Четырнадцать дней, которые растянулись в бесконечность, подобно времени возле горизонта событий черной дыры. Четырнадцать ночей, проведенных в чужой, дешевой квартире в самом глухом, забытом богом углу Квинса. Это место было полной противоположностью того мира, к которому я привыкла за последнее время. Здесь лифт не работал, и мне приходилось подниматься на четвертый этаж пешком, чувствуя, как тяжелые сумки врезаются в плечо. Здесь стены были тонкими, как бумага, и я слышала каждый кашель соседа за стеной, каждый шаг, каждый звук чужой жизни, которая текла мимо, не замечая моей боли. Здесь пахло вареной капустой, сыростью, старым линолеумом и безысходностью. Я выбрала это место специально. Здесь не было консьержа, который мог бы впустить его. Не было камер наблюдения, которые он мог бы взломать. Не было роскошных холлов, куда мог бы ворваться его черный седан. Здесь я была просто тенью. Еще одной девушкой с уставшими глазами и слишком светлыми волосами, которые я прятала под темной шапкой. Я платила наличными. Я не оставляла следов. Я стала призраком в собственном городе. Здесь было безопасно. И невыносимо одиноко. Но сегодня мне нужно было вернуться. Вернуться туда, где всё началось и где всё закончилось. В нашу с Кейт квартиру. Там остались мои вещи, мои книги, мои диски — частицы моей личности, которые я не могла бросить. Я ждала до позднего вечера, пока сумерки не сгустились настолько, что лица прохожих перестали быть различимы. Я надела капюшон, застегнула пальто на все пуговицы и двинулась в путь. Каждый шаг к знакомому подъезду давался мне с трудом. Будто я шла не по асфальту, а по битому стеклу, и каждый осколок впивался в подошву, напоминая: ты возвращаешься на место преступления. Здание встречало меня привычным запахом подъезда — старой краски, пыли и чужих обедов, но теперь этот запах казался чужим, враждебным. Будто дом знал, что я пришла уничтожить остатки своей жизни здесь. Я поднялась на свой этаж. Дверь квартиры выглядела так же, как всегда. Царапина на косяке, которую я сделала, когда заносила диван. Потертый коврик. Но я знала: за этой дверью больше нет дома. Там только воспоминания, которые режут хуже ножа. Ключ повернулся в замке с тихим, предательски громким щелчком. Я вошла внутрь. Квартира встретила меня тишиной и полумраком. Кейт, слава богу, не было — я договорилась, что она уйдет на пару часов, чтобы дать мне спокойно собрать вещи. Мне нужно было это время. Мне нужно было остаться одной с этими стенами, чтобы забрать свою жизнь и не оглянуться. Я прошла в свою комнату. Она выглядела так, будто я вышла из неё всего пять минут назад. Книги на полках стояли в том же порядке. Постер со схемой струн висел на стене. Плюшевый медведь сидел на кровати, безучастный свидетель моего краха. Я открыла шкаф и начала лихорадочно сбрасывать вещи в чемодан. Одежда, книги, жесткие диски, ноутбуки. Всё, что составляло мою личность, должно было уместиться в два баула. Я действовала механически, словно робот, запрограммированный на эвакуацию. Руки двигались быстро, автоматически, но внутри всё сжималось от спазмов боли. Но стоило мне коснуться определенной вещи, как память обрушивалась на меня волной, сбивая с ног, лишая воздуха. Я взяла в руки свой старый свитер. Тот самый, серый, растянутый, с вытянутыми локтями. Я любила его потому, что он был мягким и теплым. И потому что я была в нем в тот вечер. Внезапно комната исчезла. Запах пыли и картона сменился ароматом сандала, дорогого вина и озона. Я снова там. В его лаборатории. В тот день. Мое девятнадцатилетие. Там было тепло. За окном горели огни Нью-Йорка, рассыпаясь россыпью драгоценных камней в черном бархате ночи, но нам не было дела до города. Весь мир сузился до размеров того кожаного дивана, до расстояния между нашими руками. Он стоял передо мной, без пиджака, с расстегнутым воротом, держа в руках небольшую бархатную коробочку. Его глаза блестели тем особенным светом, который я видела только тогда, когда он смотрел на меня. Не как на сотрудника. Не как на проект. Как на девушку. Как на чудо. «С днем рождения, Ви», — сказал он тогда. Его голос был низким, вибрирующим, проникающим прямо под кожу. Он надел на меня цепочку. Маятник. Холодный металл коснулся ключицы, но почти сразу согрелся от его пальцев. «Чтобы ты никогда не теряла ориентир. Даже когда вокруг хаос». А потом был поцелуй. Не под дождем, не в драме, не в киношной сцене прощания. А в тишине, наполненной теплом и обещанием. Он целовал меня медленно, бережно, словно боялся разбить хрупкое стекло. В этом поцелуе было столько нежности, столько искренней, обнаженной любви, что я поверила. Я позволила стене, которую возводила четыре года, рухнуть. Я впустила его. Я подумала: Вот он. Мой якорь. Мой гравитационный центр. Я поверила, что наконец-то нашла человека, который видит меня настоящую. Что прошлое осталось позади. Что мы начинаем новую жизнь. Я стояла посреди своей комнаты в старой квартире, сжимая этот серый свитер, и слеза скатилась по щеке, упав на ткань темным пятном. Как он мог? Как он мог смотреть на меня такими глазами? Как он мог целовать меня с такой страстью и при этом знать? Знать о Джейсе. О том, что мой брат хотел превратить меня в объект, в сосуд, в расходный материал. Знать и молчать. Четыре года молчать. Этот поцелуй теперь казался мне не даром, а печатью лжеца. Самый красивый, самый изощренный обман в моей жизни. Он использовал мою потребность в тепле, чтобы скрыть свою вину. — Проклинаю тебя, — прошептала я в пустоту комнаты, и мой голос прозвучал хрипло, словно я проглотила битое стекло. — Проклинаю каждый момент, когда я верила тебе. Проклинаю тот день. Проклинаю себя за то, что я позволила тебе коснуться меня. Я затолкала свитер в глубь чемодана, на самое дно, словно хороня улику. Захлопнула крышку и застегнула молнию с резким, финальным звуком. Будто запечатала гроб. В этот момент дверь в коридор скрипнула. Я вздрогнула, инстинктивно отшатнувшись. Но это была не охрана. Не он. Вошла Кейт. Она стояла на пороге, держа в руках пакеты с едой, которые так и не понадобились. Она выглядела уставшей, осунувшейся, с темными кругами под глазами, которые зеркально отражали мои собственные. Она знала, что этот момент наступит, но надежда — глупая, живучая, иррациональная вещь — всё ещё теплилась в её глазах, как последняя свеча в заброшенном храме. — Ви... — голос её дрогнул, сорвался на шепот. Она опустила пакеты на пол, они глухо стукнули о паркет. — Ты правда уходишь? Навсегда? Я выпрямилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слез больше не было. Только холодная решимость, твердая и острая, как скальпель. — Да, Кейт. Я ухожу. Сегодня ночью. — Но он... — Кейт сделала шаг вперед, протягивая руки, словно хотела меня обнять, но боялась оттолкнуть, боялась, что я рассыплюсь. — Он сходит с ума, Ви. Ты понимаешь? Он был у меня вчера. Сидел на полу в гостиной, не ел, не пил, не спал уже вторые сутки. Он плакал, Ви. Я никогда не видела, чтобы мужчины плакали так. Как дети. Он говорил, что отдаст всё. Компанию, деньги, жизнь, душу. Только чтобы ты его выслушала. Только чтобы ты позволила ему объяснить. Он сказал, что любит тебя больше самого себя. Что ты — единственное, что держит его в этом мире. Слова Кейт ударили меня, точнее любого физического удара. Образ Дейна — сильного, неприступного, холодного Дейна Восса, который привык контролировать вселенную, — рыдающего на полу чужой квартиры, возник перед глазами с пугающей, живой четкостью. Сердце болезненно сжалось, скрутилось в комок. Мне захотелось закричать. Захотелось бросить чемодан и побежать к нему. Захотелось поверить, что любовь может исправить всё, что правда не так важна, как чувство. Но я заставила себя не согнуться. Я вспомнила стену в своей комнате. Красные нити. Фотографию. Слово «ХИМЕРА». — Любовь не может строиться на лжи, Кейт, — тихо сказала я, и мой голос звучал твердо, как сталь, хотя внутри всё дрожало. — Если он любит меня, почему он украл у меня четыре года? Почему решил, что я слишком слабая, чтобы знать правду о своем брате? Почему он решил за меня, что мне лучше жить в иллюзии? Я сделала шаг к ней, и мои глаза, наверное, выглядели ужасно — пустые, темные колодцы, в которых утонула вся надежда. — Он не защитил меня, Кейт. Он запер меня в клетку своего превосходства. Он смотрел на меня и видел субъект, который нужно беречь, а не человека, который имеет право на выбор. А я... я больше не могу дышать в клетке. Даже если эта клетка золотая. Даже если прутья сделаны из любви. Мне нужен воздух. Даже если этот воздух будет холодным и одиноким. — Но разве нельзя простить? — взмолилась Кейт, и слезы потекли по её щекам крупными, тяжелыми каплями. — Разве любовь не должна прощать ошибки? Разве ты не любишь его? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и невыносимый. Люблю ли я его? Да. Боже, как больно было признаться в этом даже самой себе. Я любила его так сильно, что эта любовь физически разрывала мне грудь. Но любовь без доверия — это не любовь. Это зависимость. Это болезнь. — Это не ошибка, Кейт. Это выбор. Он выбрал ложь. И теперь я выбираю себя. Я подошла к ней, обняла крепко-крепко, чувствуя, как её тело дрожит от рыданий, как её слезы мочат мою рубашку. Это было последнее тепло, которое я позволяла себе почувствовать. Последний якорь, который я отпускала. — Пожалуйста, не говори ему, куда я еду. Не передавай мои сообщения. Если он спросит... скажи ему, что Вивьен, которую он любил, умерла в той лаборатории в день своего рождения. Та девушка, которая верила ему, которая целовала его... она умерла. Осталась только оболочка. И этой оболочке ничего от него не нужно. Кейт кивала, всхлипывая, прижимаясь ко мне, словно тонущий, хватающийся за соломинку. — Я обещаю. Я ничего не скажу. Я солгу ему. Что угодно. Только береги себя, Ви. Пожалуйста. Не теряй себя совсем. — Буду, — соврала я ей мягко, гладя её по волосам. — Прощай, Кейт. Не забывай меня. — Я не смогу, — прошептала она. Я взяла чемоданы. Тяжелые, набитые остатками моей жизни. Ручки врезались в ладони, но я не чувствовала боли. — Удачи, — бросила я уже у двери, не оборачиваясь, потому что знала: если обернусь, я не смогу уйти. Я вышла. В темный подъезд. В ночь. В неизвестность. Дверь захлопнулась, отрезая меня от прошлого. *** Вручение диплома прошло как во сне, сквозь густой, непрозрачный туман отчуждения. Зал университета гудел голосами, пахло старыми книгами, пылью и цветами. Студенты в мантиях смеялись, фотографировались, строили планы на будущее, пьяные от свободы. Для них это был конец пути и начало новой жизни. Для меня это было похоронное шествие. Последняя формальность перед бегством. Я сидела в первом ряду, прямая как струна, сжимая в руках папку с речью. Мои пальцы побелели от напряжения. Я знала, что он здесь. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать его присутствие. Оно было физическим, ощутимым, как изменение давления в комнате. Он жег мне спину взглядом. Тяжелый, липкий, полный невысказанной мольбы, боли и любви, которая теперь казалась мне проклятием. Он сидел там, в последнем ряду, в тени колонны, словно преступник, пришедший на собственный суд. словно изгнанник на собственном пиру. Когда назвали мое имя — «Вивьен Белл» — я поднялась. Ноги были ватными, но я заставила их идти. Кафедра казалась островом посреди бушующего моря. Я начала говорить. Голос звучал четко, холодно, без единой дрожи. Иногда я ловила себя на том, что хочу посмотреть на него. Хочется увидеть его лицо, понять, чувствует ли он ту же боль, что разрывает меня изнутри. Но я запрещала себе. Смотреть на него — значит дать слабину. Значит позволить стене рухнуть. Значит остаться. Когда декан вручил диплом и зал взорвался аплодисментами, я лишь кивнула. Сухой, официальный кивок. Без улыбки. Я забрала диплом, прижала его к груди как щит и спустилась с кафедры. Проходя мимо последнего ряда, я замедлила шаг. Всего на долю секунды. Время растянулось, как резина. — Прости, — прошептала я едва слышно, не поворачивая головы. Одними губами. Из угла зрения я увидела, как он дернулся. Как его рука метнулась вперед, словно он хотел схватить меня, удержать, не отпустить. Как он вскочил со своего места. Но охранник, стоявший рядом (я договорилась заранее), мягко, но твердо положил руку ему на плечо. Дейн замер. Его лицо было серым, мертвым. В глазах стояла такая бездна отчаяния, такая вселенская тьма, что мне захотелось закричать, броситься к нему, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но я не сделала ни шагу. Я шла к выходу, и каждый мой шаг эхом отдавался в тишине моего сердца. За дверями зала меня ждало такси. Обычное, желтое, ничем не примечательное. Дождь снова усилился, барабаня по крыше машины ритм прощания, смывая следы шин на асфальте. — В аэропорт, мисс? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида. Его глаза были любопытными, но я была для него просто пассажиркой. Просто девушкой, которая уезжает из города. — Да, — ответила я, закрывая глаза и откидываясь на сиденье. — Пожалуйста. Машина тронулась. Я не обернулась. Я знала, что если обернусь, то увижу его силуэт в окне зала. Одинокого, сломленного человека, который остался стоять среди чужого праздника. Город начал растворяться за пеленой дождя. Небоскребы, огни, воспоминания, любовь, боль — всё это превращалось в размытые пятна, а потом и вовсе исчезало, словно их никогда и не существовало. Осталась только тишина. И дорога вперед. В неизвестность. В одиночество. В жизнь, где нет места лжи. Даже если эта жизнь будет невыносимо холодной. Даже если я замерзну в ней заживо.

Дейн.

Зал опустел давно. Цветы завяли, брошенные на стульях, их лепестки осыпались на пол, словно мертвые бабочки. Уборщицы уже мыли полы, стирая следы праздника, смывая воду с тряпок в ведра. А я всё еще сидел там. В последнем ряду. В тени колонны, которая казалась мне единственной опорой в рушащемся мире. Мои ноги отказывались двигаться. Тело казалось каменным, тяжелым, будто меня залили бетоном прямо здесь, на этом стуле, и оставили застывать навсегда. Я слышал её шепот. «Прости». Это слово ударило меня сильнее, чем если бы она ударила меня ножом в сердце. Оно звучало как приговор. Как окончательный вердикт, не подлежащий обжалованию. «Прости» означало конец. Оно означало, что она поняла: между нами ничего нельзя исправить. Что мост сожжен, и пепел развеян по ветру, и даже если бы я захотел собрать его по молекуле, это было бы невозможно. Я попытался встать, чтобы побежать за ней. Выбежать из зала, догнать её машину, упасть на колени перед ней прямо на мокром асфальте, кричать, умолять, дышать одним воздухом с ней, целовать её руки, её ноги, землю, на которой она стоит. Но рука охранника остановила меня. — Мистер Восс, мисс Белл просила не беспокоить её, — сказал он спокойно, без злобы, просто констатируя факт. Как врач, сообщающий о смерти пациента. «Просила». Она предвидела мой порыв. Она подготовилась. Она продумала всё, чтобы исключить меня из своей жизни. Она стала стратегом в войне против меня, и она выиграла эту войну, даже не сделав ни одного выстрела. Просто уйдя. Я опустился обратно на стул. Сил не было. Внутри была только огромная, зияющая дыра. Пустота, которая высасывала всё: свет, звуки, смысл, время. Мир вокруг потерял цвета. Он стал серым, плоским, двухмерным, как плохая фотография. Люди, проходящие мимо, казались тенями, декорациями. Их голоса звучали как шум радио помех, неразборчивый и бесполезный. Как я мог допустить это? Как я, человек, который рассчитывает траектории частиц и предсказывает поведение сложных систем, который видит мир как уравнение, которое всегда можно решить... Как я мог быть настолько слепым? Я думал, что защищаю её. Думал, что моя ложь — это броня, щит, который оградит её от боли, от монстров прошлого, от безумия её брата. Я думал, что беру грех на себя, чтобы она могла остаться чистой. А оказалось, что эта ложь стала ядом. Медленным, тихим ядом, который отравил всё, к чему мы прикасались. Даже тот поцелуй был отравлен этим секретом. Мое «я люблю тебя» тоже было ложью, потому что любовь не может существовать без правды. Любовь — это система, требующая полной прозрачности. А я создал черную дыру там, где должно было быть сердце. Я разрушил её доверие. Я, который клялся защищать её, стал причиной её новой боли. Я стал тем самым монстром, от которого хотел уберечь. Я достал из кармана смятую фотографию. Ту самую, которую она вывесила на стену. Мы с Джейсом. Молодые, глупые, счастливые. Стоим у лаборатории MIT, смеемся, обняв друг друга за плечи. Я смотрел на наши улыбки, и мне хотелось выть. Хотелось разорвать эту фотографию, сжечь её, уничтожить всё прошлое, чтобы хоть как-то загладить вину. Но я не мог. Это было всё, что у меня осталось. — Что я наделал? — прошептал я в пустой зал. Мой голос прозвучал хрипло, неузнаваемо, будто принадлежал другому человеку. — Ви, что я наделал? Ответом была лишь тишина. Тишина покинутого храма, где бог умер, и верующие разошлись, не оставив даже свечи. Я медленно провел рукой по лицу, стирая несуществующую пыль, чувствуя под пальцами влажную кожу — слезы. Я не пытался их скрывать. Здесь не было никого, перед кем нужно было бы держать марку. Я сложил фотографию и убрал её обратно в карман, ближе к сердцу, которое теперь билось лишь по инерции, как мотор машины, у которой закончился бензин. Вставать не хотелось. Оставаться здесь тоже было невыносимо. Но я знал, что мне придется встать. Придется выйти под этот дождь. Сесть в свою машину. Вернуться в свой огромный, холодный дом, где больше не будет её запаха. Где не будет её смеха. Где не будет её тепла. Где больше не будет её. Я медленно поднялся. Ноги дрожали, подкашивались. Мир покачнулся, поплыл перед глазами. Я побрел к выходу, шаркая ногами, словно старый человек, потерявший дорогу домой, словно призрак, который еще не понял, что уже мертв. За дверями меня ждала ночь. Долгая, бесконечная ночь, которая продлится не дни и не недели. Она продлится столько, сколько потребуется вселенной, чтобы остыть. Я вышел на улицу. Дождь мгновенно промочил одежду, ледяные капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которые текли беззвучно. Никто не видел. Никому не было дела до миллиардера, который стоит под ливнем и плачет, глядя на пустую дорогу, по которой уехала единственная девушка, которая имела значение в этой жизни. Машины не было. Она уже исчезла. Свернула за угол и растворилась в потоке огней, унося с собой мой свет. Остался только дождь. И я. Один. На краю мира, который я сам же и разрушил. Я закрыл лицо руками и позволил рыданиям вырваться наружу — громким, страшным, животным звукам боли, которые растворились в шуме города, не оставив после себя никакого следа. Город проглотил мой крик, как он глотал миллионы других криков каждый день. Так начинается одиночество. Не с хлопка двери. Не с разбитой чашки. А с осознания, что бежать больше некуда. Что горизонт событий пройден. Что есть точка невозврата, и я пересек её. И обратной дороги из этой черной дыры нет. Осталось только ждать. Ждать чуда, которое никогда не случится. Ждать рассвета, который не наступит. Я сел в машину. — Домой, мистер Восс? — спросил водитель, глядя на меня в зеркало с осторожным сочувствием. — Да, — ответил я хрипло, глядя в темное стекло окна, где отражалось мое чужое, постаревшее лицо. — Домой. Но я знал, что дома меня никто не ждет. Дом — это там, где она. А её больше нет. Машина тронулась, вливаясь в поток. Нью-Йорк сиял огнями, живой, равнодушный, прекрасный в своей жестокости. Я закрыл глаза. И в темноте век снова увидел её. Теплую, улыбающуюся, в день своего рождения. В лаборатории. Перед тем, как я всё разрушил. Этот образ будет мучить меня вечность. Наказание, которое я заслужил. Я ехал в ночь. В пустоту. В жизнь без неё.