Глава 47. Звук

      Орочимару был проблемой, которую нужно было закрыть раньше, чем закроются глаза Итачи.      Шикамару думал об этом несколько дней после возвращения братьев. Угроза его возвращения оставалась — через Саске, через само существование проклятой техники, которую тот оставил в разных людях как страховки. Пересадить Мангекё, не убрав Орочимару сначала — значит оставить проблему на потом. А проблемы на потом имели свойство становиться проблемами в самый неудобный момент.      Он поговорил с отцом. Потом с Итачи. Потом с Цунаде.      Цунаде выслушала, помолчала и сказала:      — Анко Митараши тоже носит его чакру. Если делать — брать обоих.      — Я знаю, — сказал Шикамару.      — Двадцать секунд Сусаноо добьют остатки зрения Итачи.      — Поэтому операция немедленно после.      Цунаде смотрела на него.      — Ты уже всё спланировал.      — Да.      Она кивнула — с тем выражением человека, который давно перестал удивляться, но ещё не до конца привык.

     ***

     Анко Митараши согласилась без долгих разговоров.      Шикамару объяснил кратко — у неё в шее сидела чакра человека, которого больше не было в живых, но след которого оставался. Есть способ убрать это окончательно. Ей нужно только прийти.      Она пришла.      Куртка расстёгнута на плечо — привычным жестом, как расстёгивают одежду перед медосмотром. Лицо спокойное. Не равнодушное — именно спокойное, с той усталой устойчивостью людей, которые давно научились жить с чем-то неприятным и просто продолжают жить.      — Больно будет? — спросила она.      — Быстро, — сказал Шикамару.      — Это не ответ на мой вопрос.      — Терпимо.      Она посмотрела на него секунду — проверяла, врёт ли. Потом кивнула.      Итачи встал в центре комнаты.      Цунаде и её ассистенты стояли у стен — готовые, с нужными техниками наготове. Саске — рядом с братом, молча, с повязкой на глазах, которую он ещё не снял после предварительной подготовки к операции. Анко заняла позицию справа — плечо открыто, печать проступала бледным пятном на коже, как старый ожог.      Комната была тихой. Слишком тихой для того, что в ней собиралось произойти.      Итачи закрыл глаза на секунду. Потом открыл — Мангекё активировался, тот особый рисунок, который Шикамару видел только раз, и то издалека. Вблизи он был другим. Не страшным — просто очень настоящим, как бывают настоящими вещи, за которые заплачено слишком дорого.      Сусаноо вышел — не в полную силу, контролируемо, но воздух в комнате сразу стал другим. Плотнее. Тяжелее. Клинок Тоцука материализовался в руке исполина — длинный, со свечением, которое Шикамару не мог описать словами, потому что оно существовало на границе обычного зрения.      Два удара — в плечо Анко, в плечо Саске. Быстро, точно, без лишнего.      Анко не вскрикнула — только резко выдохнула, будто что-то внутри неё наконец отпустило. Орочимару вышел не телом — чакрой, тёмной и плотной, с тем особым качеством старой змеиной кожи. Клинок Тоцука поглотил её так же, как поглощает всё, чего касается. Без звука, без сопротивления.      Просто — было. И не стало.      Сусаноо исчез.      Итачи опустился на одно колено — не от боли, просто ноги не держали. Глаза закрыты. Двадцать секунд — именно столько, сколько он себе позволил.      — Готово? — спросила Цунаде, уже двигаясь к нему.      — Да, — сказал он тихо.      — Тогда немедленно на стол.      Анко стояла, держась рукой за плечо — не потому что болело, скорее по привычке трогать то место, которое давно беспокоило. Потом убрала руку. Посмотрела на ладонь.      Ничего особенного. Просто рука.      Шикамару видел, как что-то в её лице изменилось — незаметно, одним движением мышц вокруг глаз. Не облегчение и не радость. Просто — тише.

     ***

     Тайники Какузу нашлись по описанию Итачи — точному, методичному, с координатами и пометками о системе охраны.      Шикамару сидел в кабинете отца и слушал, как Итачи перечисляет. Шикаку записывал.      — Акацки хорошо зарабатывали, — сказал Итачи. — Контракты на устранение, торговля информацией, доля с операций в Стране Дождя. Какузу копил отдельно от общего фонда — у него было несколько личных тайников по всему континенту.      — Сколько? — спросил Шикаку.      Итачи назвал цифру.      Шикаку поднял взгляд — медленно, как поднимают, когда хотят убедиться, что правильно услышали.      — Это не считая общих фондов Акацки?      — Нет. Это только Какузу.      Молчание. Шикаку посмотрел на сына.      — Ты знал?      — Предполагал.      — И не доложил Хокаге.      — Я решил разделить между кланами Нара и Учиха. — Шикамару не торопился. — Клан Учиха возрождается с нуля. Им нужен капитал. Нам тоже пригодится.      — Это воровство у деревни.      — Это трофеи с операции, которую деревня официально не проводила. Мы убили Какузу в рамках миссии ранга A. Никто не проверял его личные счета.      Шикаку помолчал. Потом посмотрел на Итачи — не как на союзника по операции, а как на человека, у которого тоже есть голос в этом разговоре.      — Ты согласен?      Итачи не ответил сразу. Смотрел на карту перед собой — секунду, может две. Шикамару видел, как он думает — не про деньги, про что-то другое.      — Квартал Учиха пустой, — сказал Итачи наконец. — Дома стоят, но в них никто не живёт. Чтобы туда вернулись люди — нужно что-то, на что строить. — Пауза. — Да. Согласен.      Шикаку кивнул — медленно, с тем выражением, которое означало принятие аргумента, который он не может опровергнуть.      — Хорошо. Но тихо.      — Разумеется, — сказал Шикамару.

     ***

     Отогакуре была другим вопросом — сложнее, требующим времени.      Шикамару объяснял это Цунаде в её кабинете — методично, с картой, которую Итачи восстановил по памяти. Сеть лабораторий и баз по всей Стране Риса. Никакого мирного населения. Только подопытные, учёные и шиноби Орочимару.      — Если мы не войдём первыми, — сказал Шикамару, — это место просто разграбят. Узники выйдут, базы опустеют, технологии разойдутся неизвестно куда.      — А если войдём? — спросила Цунаде.      — Получим архивы Орочимару. Его биотехнологии — клетки Хаширамы, регенерация, медицинские разработки, которых нигде больше нет. Усилим госпиталь. Дадим амнистию тем шиноби Звука, которые не маньяки — получим специалистов, которых в Конохе не хватает.      Цунаде смотрела на карту.      — Орочимару потратил на это десятилетия, — сказал Шикамару. — Оставить гнить в лесу — глупо.      — Кто пойдёт?      — Саске и Итачи. Они знают координаты, знают структуру. С их уровнем большая часть охраны не проблема.      Цунаде помолчала долго — с тем особым молчанием, в котором взвешивают не аргументы, а последствия.      — Это спорно с точки зрения международного права, — сказала она наконец.      — Страна Риса официально не признаёт Отогакуре и никогда не признавала. Юридически — ничейная территория с опасной инфраструктурой. Коноха проводит операцию по зачистке угрозы.      Она посмотрела на него.      — Тебе пятнадцать лет.      — Почти шестнадцать.      Цунаде закрыла глаза на секунду. Что-то в её лице говорило о том, что она думает не про возраст — про то, каково это, когда человек в пятнадцать лет рассуждает убедительнее большинства её советников.      — Хорошо. Готовь операцию.

     ***

     Итачи и Саске ушли через месяц — когда Итачи окончательно окреп, а Саске освоился с Вечным Мангекё настолько, чтобы не видеть лишнего в каждом движении.      Шикамару проводил их у клановых ворот.      — Будьте осторожны с архивами. Там наверняка ловушки.      — Знаю, — сказал Итачи.      — Подопытных, которые захотят уйти — отпускайте. Тех, кто захочет остаться и работать под Конохой — список имён.      — Хорошо, — сказал Саске.      — И не геройствуйте.      Саске посмотрел на него с тем прищуром, который у Учих означал «ты говоришь это серьёзно?».      — Это мы тебе должны говорить, — сказал он.      Шикамару не стал возражать.      Они ушли — быстро, без лишних движений. Итачи двигался иначе, чем месяц назад. Легче. Без той постоянной экономии сил, которая выдаёт человека, привыкшего беречь то, чего осталось немного.      Шикамару смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом ещё немного — просто стоял.      Наруто ещё не вернулся от жаб. Пейн и Обито всё ещё были.      Он развернулся и пошёл домой.