Изгой.

Воспоминания о детстве, проведенном в тени великих скал Священной земли, часто всплывали в сознании Элой, принося с собой образ маленькой девочки, протягивающей ладонь с горстью ягод, в то время как взрослая женщина лишь поспешно отворачивалась и велела другим детям не сметь смотреть в сторону изгоя. В те годы сама мысль о близости с другим человеком, помимо Раста, казалась чем-то недостижимым, сродни древним технологиям, чьи секреты были погребены под толщей земли. Желание просто подойти к сверстникам, услышать свое имя без тени брезгливости в чужом голосе — эта мечта была единственным спутником в долгие часы тренировок. Многие годы изнурительных тренировок перед Инициацией были пропитаны лишь одной отчаянной надеждой: наконец-то стать частью племени, обрести семью и ту самую маму, чье отсутствие зияло в душе не заживающей раной. В нынешней реальности, где мир лежал перед ней во всей своей пугающей сложности, а в виске пульсировал Фокус, соединяя её с голосом Авада, сама мысль о любви и близости все еще казалось чем-то глубоко чужеродным, словно эта часть человеческого опыта была предназначена для кого-то другого, но только не для неё. Из-за прошлого, проведенного в изоляции, отношения виделись чем-то непонятным и лишним, не вписывающимся в её жизнь, и Элой с трудом допускала вероятность того, что она способна разделить с кем-то не только общую цель, но и само существование. Ответственность, вшитая в её естество вместе с генетическим кодом Элизабет, требовала постоянного движения, превращая её жизнь в бесконечную миссию по спасению всего живого. На этом фоне открытые признания Короля-Солнца и его флирт выглядели как приглашение в мир, к которому она не знала, как подступиться. Разговоры через устройство связи затягивались за полночь, и Авад умел подбирать слова так, что они проникали сквозь защитную броню охотницы, заставляя её сердце биться в непривычном ритме. Он слушал её рассказы о машинах и лесах с таким вниманием, словно каждое её слово обладало весом золотого слитка. В его манере держаться, в его готовности открыто заявлять о своих симпатиях вопреки вековым протоколам Меридиана, виделась та самая решимость, которой когда-то не хватало детям племени Нора. Те бежали прочь, боясь нарушить закон, а этот человек, наделенный абсолютной властью, был готов переписать законы империи ради её присутствия рядом как своей королевы. Элой видела его красоту, ценила острый ум и ту искренность, с которой он принимал её как равную. Присутствие Авада и его явное удовольствие от каждой минуты, проведенной вместе, заставляли сердце охотницы отзываться непривычным трепетом. В его внимании она находила то самое принятие, о котором мечтала в изгнании: здесь её голос имел значение, её мысли ценились, а саму её наконец-то видели. — Пока не время, — раз за разом повторяла она, глядя на его лицо, где в глазах мужчины светилось бесконечное терпение. — Я не готова. Прости, Авад. Слова давались с трудом, оставляя после себя горький привкус недосказанности. Внутри неё все еще жила та изгойка, которая не понимала, как можно просто позволить себе быть любимой без необходимости доказывать свое право на дыхание. Авад же продолжал ждать, не форсируя события, лишь напоминая о себе теплым взглядом или коротким сообщением, подтверждая делом, что его дом открыт для неё в любой момент. Для Элой этот контраст между суровым прошлым и обещанием стабильного будущего создавал внутренний разлом, где благодарность соседствовала с растерянностью. Она привыкла бороться с тенями и стальными монстрами, но перед лицом искренней человеческой привязанности, лишенной скрытых мотивов, чувствовала себя беззащитной охотницей, потерявшей след в незнакомом лесу. — Я знаю, что твоя тропа ведет тебя дальше, — Авад мягко улыбнулся, и в его словах зазвучала искренняя нежность влюбленного человека, готового ждать столько, сколько потребуется. — Меридиан останется прежним, и мои двери будут открыты для тебя завтра, через месяц или через годы, сколько бы времени тебе ни потребовалось. Пожалуйста, помни, что здесь тебя ждет не только трон, но и человек, которому ты дорога сама по себе. Внезапный порыв нежности заставил Элой податься вперед, и она потянулась рукой к его ладони, желая коснуться кожи и высказать всё то, что так долго копилось за броней привычной отстраненности. В груди на мгновение стало тесно от щемящего тепла, а на губах уже замерли слова признания, способные разрушить годы изгнания и одиночества. Однако пальцы лишь рассекли холодное сияние, пройдя сквозь прозрачную проекцию, словно сквозь утренний туман, напомнив о непреодолимом расстоянии между ними. Авад продолжал смотреть куда-то мимо, не заметив этого мимолетного движения, в то время как Элой медленно опустила руку, прижимая ладонь к груди и замирая от непривычного, щемящего трепета внутри. Оставшееся в воздухе движение отозвалось в ней странной смесью нежности и тоски, заставляя пальцы невольно сжаться, словно пытаясь удержать само воспоминание о тепле, которого так и не случилось коснуться.