Солнце погасло.

Шёлковые простыни гостевых покоев Меридиана казались чужими, излишне мягкими и совершенно не приносили желанного отдыха. Сквозь полумрак комнаты доносилось лишь ровное, спокойное дыхание Беты, свернувшейся калачиком на соседней кровати. Опасаясь нарушить этот хрупкий покой, Элой бесшумно поднялась, стараясь не издавать ни единого звука шагами по прохладному каменному полу. Желание глотнуть свежего ночного воздуха заставило покинуть душные стены и выйти в лабиринт открытых террас огромного дворца. Ночные порывы ветра со стороны низин приносили лишь временное облегчение, совершенно не помогая унять застарелую, глубокую тоску от вечного ощущения себя чужой среди любого скопления народа. Всю жизнь среди скал вдали от людей просто негде было научиться этой сложной, пугающей науке человеческого тепла, и теперь, сталкиваясь с чужой искренней любовью, внутри завязывался тугой узел из растерянности и страха сделать что-то не так. Так хотелось ответить взаимностью, сделать этот простой шаг навстречу и подарить долгожданное утешение, но внутри застывала глухая стена, лишая всякой способности переступить через собственную отстранённость. Устремлённый вдаль взгляд Элой внезапно замер, выхватив среди темноты дальнего крыла знакомые очертания фигуры, застывшей в высоком арочном проёме королевской спальни. Сердце болезненно сжалось от осознания, что этот человек прямо сейчас делит с ней ту же невыносимую бессонницу, одиноко всматриваясь в ночную пустоту с края каменного балкона. Ноги сами понесли вперёд по каменным плитам террасы, ведомые отчаянным нежеланием возвращаться в пустую постель и глупой, но сильной надеждой найти хоть какую-то опору. В голове не было ни единой готовой фразы, ни одного подходящего слова для этого позднего визита, но внутренний компас упрямо вёл вперёд, заставляя просто следовать за этим безотчётным, сильным порывом. Отключить въевшуюся в привычку осторожность, перестать просчитывать риски и анализировать каждый свой вздох, просто позволяя себе, обычной девчонке, сделать то, чего прямо сейчас отчаянно просила душа. Сквозь высокие арки проникал лишь блеклый свет далёких звёзд и тусклое, рыжеватое сияние раскинувшихся внизу городских огней. В этом слабом полумраке личные покои выглядели заброшенными и хаотичными: повсюду на столах и полу громоздились раскрытые свитки, тяжёлые книги и тускло поблёскивающие запчасти от разобранных машин. На широком подоконнике, бессильно поджав одну ногу, замер Авад, и эта его болезненная, сгорбленная фигура ничем не напоминала того уверенного в себе правителя, чей образ уже давно и прочно отпечатался в памяти Элой. Тёмные волосы были растрёпаны, парадные одежды сменил простой чёрный халат, а в опущенной руке покачивалась наполовину опустевшая бутылка тёмного вина. Даже в этой странной, почти небрежной позе, среди разбросанных книг и холодных деталей, он притягивал взгляд какой-то щемящей, обезоруживающей красотой, от которой внутри внезапно перехватило дыхание. Погружённый в бездонную пучину собственных терзаний, Авад же настолько отрешился от окружающего мира, что даже не почувствовал, как кто-то замер в дверном проёме, вглядываясь в его поникший профиль. — Пришла посмотреть, как Король-Солнце окончательно гаснет в темноте? — горько и смазанно усмехнулся вдруг он, медленно поворачивая к ней измученное лицо и едва удерживая на губах эту слабую, виноватую улыбку. Этот надломленный, хриплый голос и непривычно беспомощный вид заставили её на секунду оцепенеть прямо у порога, растеряв все заготовленные слова. Внутри Элой всё сжалось от странного смятения, захотелось малодушно отступить назад в полумрак коридора, лишь бы не нарушать своим присутствием эту чужую уязвимость. Ей ведь уже доводилось видеть его надломленным — тогда, после жестоких пыток Дервала и страшного известия о гибели Эрзы, когда Авад отчаянно пытался ухватиться за неё как за спасительную соломинку и в запале наговорил лишнего, о чём позже горько жалел. Но сейчас его надлом пугал совсем иначе: Авад казался пугающе далёким, словно его душа окончательно затерялась где-то в непроглядной ночной пустоте. — Прости, я не хотела вламываться без стука, просто... увидела тебя в окне и... ​— Короли Карха... мы ведь все гниём изнутри, Элой. Этот яд... он в крови, понимаешь? — заплетающимся языком забормотал он, будто не слыша её, глухо рассмеявшись в темноту окна и судорожно цепляясь за каменный выступ. — Мой отец... Джиран строил храмы на костях, колесо крови крутится, крутится без остановки, и я думал, что смогу сломать его своими руками, искупить этот чёртов ад, но я просто... просто задыхаюсь в его тени... — Авад, ты что... пьян?— тихо, но в лоб спросила Элой, делая шаг ближе к подоконнику. Смотреть на него такого было почти физически трудно, и в груди поднялась глухая, беспомощная растерянность от абсолютного непонимания, как себя вести. Хмельной угар Эренда казался чем-то привычным и понятным, но Авад — всегда собранный, сдержанный, несущий на плечах неподъёмную тяжесть — сейчас выглядел пугающе сломленным, и это непривычное, горькое пьянство начисто лишало Элой точки опоры. — Но кровь не обмануть, она требует своей платы, — пробормотал Авад, качнув головой, отчего растрёпанные пряди упали ему на лоб. — Знаешь, доброта ведь тоже... тоже может душить, как петля на шее, когда ты должен, должен всем вокруг, а дышать... дышать просто нечем, и ты стоишь, держишь эти грёбаные скалы руками, пока пальцы не сотрутся в кровь. Слушать эти излияния было тяжело, ведь Элой всегда видела в Аваде ту редкую опору справедливости, которой так не хватало этому изувеченному миру. В её глазах он оставался человеком, взвалившим на себя неподъёмную ношу чужих преступлений, стремящимся исправить то, что разрушил его отец. Желание подойти ближе и просто обнять Авада, подарить ему каплю тепла, неожиданно кольнуло где-то в груди, заставив смутиться от собственной нерешительности. Сделать этот шаг навстречу мешала внутренняя скованность, вечная привычка держать дистанцию со всем миром. Вместо объятий Элой лишь робко приблизилась к окну и аккуратно опустилась на каменный выступ рядом с ним. Авад повернул к ней тяжёлую, поникшую голову, и в его затуманенных, лихорадочных глазах было пьяное недоверие и какая-то детская, отчаянная надежда, словно он до последнего не верил, что она настоящая. Взгляд Элой же намеренно устремился на далёкие огни Меридиана, раскинувшиеся внизу, лишь бы не сталкиваться с ним. Близость чужого страдания ощущалась кожей, вызывая непривычный трепет и растерянность. — Выпей со мной, Элой, — как-то совсем беспомощно улыбнулся Авад, протягивая бутылку в её сторону дрожащей рукой. — Давай же, ну, чтобы в голове наконец потемнело, чтобы хоть на миг... на один грёбаный миг всё это заткнулось. Перехватив пальцами прохладное стекло, Элой осторожно забрала бутылку из его ослабевшей руки, стараясь, чтобы их пальцы не соприкоснулись, и сделала небольшой, осторожный глоток. Терпкий, обжигающий глоток заставил поморщиться от непривычной густой сладости, но вино почти сразу разлилось по телу приятным, глухим теплом, немного притупляя сковывающее напряжение. — Моё солнце… — едва слышно выдохнул Авад, и, подавшись вперёд, бережно прижался губами к её виску, замирая так на несколько долгих секунд. Вместо привычного желания отстраниться или просчитать следующий шаг пришло странное, убаюкивающее спокойствие, заставившее Элой закрыть глаза и полностью довериться этому моменту. В кольце его рук, среди запаха терпкого вина и ночной прохлады, было так тепло и надёжно, что внутри затеплилась робкая, отчаянная надежда подольше оставаться вот так, защищённой от всего остального мира.