Похмелье.

Внутри тесной камеры, пахнущей пылью и старым камнем, воздух казался застывшим. Раскалывающаяся на части голова Элой отзывалась на каждый шорох гулким набатом, а перед глазами плясали мутные пятна. Прислонившись затылком к холодной стене, она прикрыла веки, стараясь не шевелиться, ведь желудок при малейшем движении угрожающе подкатывал к горлу. Воспоминания о вчерашнем вечере всплывали обрывочно: крики в таверне, чей-то летящий стул и удивительно звонкий хруст чьего-то носа под её кулаком. — Если нас казнят, я оставлю в наследство Гайе жалобу на твое поведение, — раздался из угла надрывный шепот Беты. Свернувшись калачиком на узкой скамье, сестра Элой выглядела воплощением мировой скорби. В её глазах застыл ужас и искреннее недоумение, как можно было оказаться за решеткой в городе Солнца, просто пытаясь увести пьяную родственницу домой. Бета нервно теребила край своего одеяния, вздрагивая от звука шагов стражников в коридоре. — Перестань зудеть, — прохрипела Элой, ощущая, как язык прилип к нёбу. — От твоего голоса в мозгу будто пилозуб ворочается. Снаружи послышался тяжелый лязг засовов и спокойный голос, заставивший Элой мгновенно выпрямиться, о чем она тут же пожалела. В дверях, залитый золотистым светом факелов, стоял Король-Солнце Авад. Его парадные одежды выглядели слишком торжественно для этого мрачного подземелья, а на лице боролись между собой монаршее достоинство и плохо скрываемое желание расхохотаться. — Свободны, — бросил он стражникам, махнув рукой. Дождавшись, пока эхо их шагов затихнет, Авад вошел в камеру. Его тяжелый взгляд замер на фигуре Элой, чьи некогда огненные волосы превратились в спутанный, покрытый пылью и щепками колтун, а на бледном лице отчетливо проступили тени бессонной ночи. Внутри у короля до сих пор всё дрожало от пережитого потрясения, ведь известие о бесчинствах Спасительницы в таверне заставило его сердце пропустить удар, а предъявленный стражей список разбитой мебели и выбитых окон вызывал лишь немое изумление. Наблюдая за тем, как она морщится от света, стараясь сфокусировать мутный взор, он пребывал в состоянии острой, щемящей тревоги и растерянности от того, что его бесстрашная воительница выглядит сейчас столь уязвимой и помятой. Следом за этим его взор переместился на забившуюся в угол Бету, бледность которой выдавала крайнюю степень потрясения и усталости от пребывания в сырых застенках. В мыслях возникла настойчивая потребность немедленно увести обеих сестер прочь из этого мрачного места, окружив их теплом и покоем дворцовых покоев. — Вижу, праздник удался на славу, — произнес он, понижая голос до интимного полушепота и осторожно взяв её за подбородок, вынуждая приподнять голову, и принялся внимательно изучать каждую деталь её измученного лица: от лопнувших сосудов в покрасневших глазах до крошечной ссадины на скуле. — Хозяин таверны утверждает, что ты пыталась оседлать официанта, приняв его за захватчика. — Он первый начал спорить о методах охоты на громозева, — промямлила Элой, пока к горлу подкатывала тошнота, а в висках пульсировала невыносимая тяга зажмуриться и больше никогда не видеть этот яркий свет. Лицо залило густой краской стыда при виде тревожного лица Авада, и во рту мгновенно пересохло, заставляя судорожно сглотнуть в попытке вернуть себе хоть каплю достоинства. Заметившая, как изменился взгляд сестры при появлении короля, Бета лишь закатила глаза и поспешила выскользнуть из камеры первой, не желая присутствовать при этом обмене взглядами. — Тебе придется загладить вину перед хозяином таверны, — произнес Авад с серьезным видом, просовывая руки под спину и колени Элой, уверенно поднимая ее от холодной скамьи, прижимая к своей груди и игнорируя тяжелый запах перегара. — И как же? — прошептала Элой, доверчиво прижимаясь к его груди и роняя отяжелевшую голову на расшитое золотом плечо. В носу у нее защекотал знакомый аромат хвои и солнечного тепла, исходящий от его одежд, пока мир вокруг окончательно перестал вращаться. — Для начала — ванна и очень долгий завтрак в садах, где нас никто не увидит.