Ревность и государственные дела.

Наблюдая за тем, как солнце медленно опускается за шпили Меридиана, Элой в который раз за день поправила фокус, раздраженно мигая от обилия всплывающих окон с данными. В коридорах дворца пахло благовониями и бесконечной бюрократией, которая вытягивала из Авада всю душу. Мысли о том, что Король-Солнце превращается в восковую фигуру для приемов, вызывали желание немедленно отправиться на охоту за громозевом. — Слушай, — Бета, высунувшись из-за кипы архивных голограмм, скептически оглядела сестру, — если ты продолжишь так яростно кусать губу, то к ужину у тебя вместо лица останется сплошное недоразумение. — Авад скоро забудет, как я выгляжу без платья, — Элой плюхнулась на расшитую подушку, пока внутри закипала странная, колючая смесь из обиды и подозрения. Вечерами во дворце становилось особенно невыносимо. Когда Авад наконец добирался до спальни, его хватало только на то, чтобы доползти до кровати и издать протяжный вздох, напоминающий звук выходящего пара из поврежденного охладителя. Попытки коснуться его плеча или инициировать поцелуй натыкались на вялое бормотание о налогах на семена и торговых путях на Запретном Западе. В голове Элой, привыкшей по крупицам данных восстанавливать события прошлого, фрагменты последних дней сами собой складывались в пугающую логическую цепочку, где каждый холодный взгляд Авада и каждое его отрешенное слово становились неоспоримым доказательством присутствия в его жизни другой женщины. Она перебирала в памяти его заминки в разговорах, внезапную тягу к уединению и ту вежливую дистанцию, которая возникла между ними, видя в этом не простое утомление, а намеренное бегство от их близости. Каждое звено этих размышлений крепло, превращаясь в тяжелую уверенность, что место рядом с ним теперь принадлежит той, чье имя он скрывает за бесконечными государственными отчетами. — Может, у него там какая-нибудь знатная дама из Дома Ястреба? — Элой мерила шагами комнату, едва не задевая Бету подолом. — Кто-то, кто не пахнет машинным маслом и не спорит о политике? — Ты серьезно думаешь, что у него есть силы на измену? — её сестра приподняла бровь, продолжая перебирать данные. — Он вчера почти уснул во время обеда, да и ты сама прекрасно знаешь, что дворянки с их манерами и церемониями никогда не вызывали у Авада даже мимолетного интереса. — И с каких это пор ты стала экспертом по тому, кто нравится моему Аваду? — охотница резко обернулась к ней, гневно сверкая глазами. — Прекрати рассуждать о его вкусах так, будто ты проводишь с ним больше времени, чем я, и вообще, держи свои аналитические выводы подальше от наших отношений. ​— Ты ведешь себя так, будто у тебя случился гормональный сбой или ты внезапно забеременела, — Бета скрестила руки на груди, сохраняя на лице абсолютное спокойствие. — Столько шума из-за логического вывода, хотя любой в этом дворце видит, что он едва переставляет ноги от усталости, а не от избытка любовных приключений. — Раньше эти бесконечные советы и встречи с жрецами не превращали его в безжизненный манекен к закату, — Элой раздраженно откинула мешающую прядь волос назад, продолжая мерить шагами пространство комнаты. — Теперь же он едва шевелит языком, когда я пытаюсь заговорить, и этот резкий упадок сил вызывает у меня подозрение, что за закрытыми дверями происходит нечто большее, чем просто чтение отчетов, ведь такая перемена не берется из ниоткуда. Он что-то скрывает. Придя в тронный зал на следующее утро, девушка замерла в тени колонны. Авад сидел на троне, окруженный советниками, и выглядел настолько изможденным, что его корона казалась неподъемным грузом. Однако стоило какой-то молодой помощнице подать ему свиток, как он вежливо улыбнулся. Эта улыбка, слабая и дежурная, отозвалась в груди Элой резким уколом. — Вечером мы поговорим, — прошептала она, сжимая ладонь в кулак так, что ногти больно впились в кожу, пока внутри всё горело от невысказанной обиды и едкой тревоги. Когда наступили сумерки, в королевских покоях воцарилась душная атмосфера ожидания. Подойдя к пошатывающемуся королю, Элой принялась расстегивать его тяжелую, расшитую золотом накидку, пока он стоял с закрытыми глазами и даже не смотрел в ее сторону. — Авад, посмотри на меня, — голос Элой прозвучал непривычно резко, в нем отчетливо слышались колючие нотки и с трудом сдерживаемое негодование. — Элой, милая, — он прикрыл глаза, потирая переносицу, — если это касается неисправных лифтов или жалоб Озерам, давай оставим это до рассвета. У меня гудит в ушах. — Я хочу знать, кто она, — девушка шагнула в круг света от светильников, пока сердце тяжелыми ударами колотилось о ребра. В голове Элой набатом стучала мысль о том, что за этой маской усталости Авад прячет какую-то тайну, которую он не готов разделить с ней. Она видела в каждом его уклончивом ответе и отведенном в сторону взгляде не простое желание поспать, а намеренно возведенную стену, за которой скрывалось нечто постыдное или опасное. Это состояние неопределенности, когда невозможно понять, соперница ли крадет его время или очередная политическая интрига, заставляло ее пальцы судорожно сжиматься, а мысли — крутиться вокруг идеи, что их былая искренность бесследно исчезла, уступив место лжи и секретам. — Кто — кто? — Авад замер на месте, удерживая в руках пряжку тяжелого одеяния, пока расшитый золотом край его накидки бесформенной грудой по-прежнему волочился по полу, собирая пыль с каменных плит. — Та, ради кого ты бережешь свои поцелуи и внимание, — слова сорвались с губ, полные накопленной горечи. — Та, с кем ты не чувствуешь себя таким «усталым». На лице Авада проступило глубокое, ошеломленное недоумение, за которым в глубине его взгляда промелькнула тень загнанного отчаяния и та самая тревожная недосказанность, от которой воздух в комнате сразу стал невыносимо тяжелым. Он медленно перевел взгляд на Элой, тщетно пытаясь подобрать слова, которые могли бы оправдать его скрытность и унять нарастающее между ними напряжение. — Ты думаешь, что после двенадцати часов споров с советниками о чистоте воды в фонтанах, я тайно бегу к кому-то еще? — он издал сухой, надломленный смешок, присаживаясь на край кровати. — Элой, единственная женщина, о которой я мечтаю весь день — это кровать. И ты, спящая в ней. Но когда я добираюсь сюда, мой мозг просто отключается. — Ты даже не попытался меня обнять за последние три дня, — Элой сложила руки на груди, пока внутри нее колючий гнев вел яростный спор с желанием просто сесть рядом. — Иди сюда, — он протянул руку, приглашая её подойти ближе своим усталым, но всё еще манящим жестом. Оказавшись в его объятиях, Элой вдохнула запах старой бумаги и чернил, исходящий от его одежды. Внутри всё еще саднило от подозрений, которые не желали уходить просто так, сменяясь чувством ненужности в мире, где государственные дела заменяли близость. — Если я узнаю, что ты улыбался той девице со свитками чаще, чем мне, я скормлю твою корону ловчему, — проворчала Элой, пока Авад тяжело опускал голову ей на плечо. — Тогда нам придется идти в джунгли, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон, — потому что у меня нет сил даже на то, чтобы спорить о твоей ревности и подозрениях. Разглядывая в полумраке его лицо, Элой видела в чертах Авада эту бесконечную схватку с невидимым противником в виде власти и усталости, против которого копье оказывалось совершенно бесполезным. Она осторожно погладила его по волосам, ощущая, как раздражение медленно трансформируется в глухую, тяжелую нежность, лишенную простых ответов.