Чужой поцелуй.

Вечер в Меридиане дышал теплом нагретого за день камня и тяжелым ароматом хмельного пива, которое Озерам поглощали в невероятных количествах. Шумный праздник в таверне под открытым небом уже давно перешагнул ту грань, когда веселье превращается в оглушительный хаос. В самом центре этого хмельного водоворота находился Эренд, чье лицо приобрело отчетливый пунцовый оттенок, а координация движений уступила место стихийной гравитации. Каштоновые волосы растрепались, тяжелый доспех сидел слегка набок, но в глазах горело упрямое, подпитанное алкоголем вдохновение. Рыжая охотница, только что выбравшаяся из толпы шумных кузнецов, казалась ему сейчас центром мироздания. С трудом удерживая равновесие на каменных плитах террасы, захмелевший капитан направился прямиком к ней. Элой стояла у балюстрады, выискивая взглядом возможность незаметно ускользнуть от этого праздника жизни в тихую прохладу королевских садов. Весь ее жизненный опыт, накопленный за девятнадцать лет суровой изоляции под присмотром невозмутимого Раста, протестовал против этого сборища. Мышцы оставались напряженными, пальцы привычно искали тетиву, а в голове крутилась единственная мысль о том, что старые машины в заснеженных горах были куда более предсказуемыми собеседниками. Но вместе с тем ей хотелось так же и оказаться в покоях Короля-Солнце, где после недавней, пугающе новой для нее близости было так спокойно, хоть сама мысль о желании спрятаться в чьих-то объятиях и казалась до нелепости глупой. Окончательно выбрав в мыслях между бездушным железом и Авадом именно его, она решила немедленно уйти с праздника, представляя, как он сейчас наверняка занят чтением важных государственных свитков или внимательно просматривает архив записей в своем фокусе. — Эй, подожди! — Эренд практически налетел на нее, обдав густым шлейфом эля и маслянистой смазки для брони. — Ты постоянно убегаешь. Вечно куда-то спешишь, спасаешь мир... А надо ведь просто пожить мгновением! Одурманенный элем и внезапным приливом нежности Озерам во все глаза смотрел на стоявшую перед ним девушку, глупо улыбался и, решив рискнуть всем ради любви, шагнул вперед. Погруженная в далекие от таверны размышления о том, как сейчас в лучах лампы перелистывает страницы Авад, Элой не сразу осознала опасность, когда огромная ладонь капитана внезапно опустилась на ее затылок. Его движение вышло размашистым, неуклюжим и резким. Эренд, поддавшись внезапному романтическому порыву, рванул ее к себе, намереваясь запечатлеть на ее губах сокрушительный поцелуй, который, по его мнению, должен был растопить любое ледное сердце. Эта отчаянная попытка приблизиться родилась из мучительного, долгого обожания, сжигавшего его изнутри и заставлявшего каждую минуту дрожать от ужаса перед неизбежным одиночеством, ведь он панически страдал от мысли, что она в очередной раз исчезнет в пустоте, оставив его позади. Мир вокруг Элой мгновенно схлопнулся до размеров этой удушающей хватки. Она застыла, превратившись в холодное изваяние, когда чужие, влажные от хмельного напитка губы грубо накрыли её рот, обдавая резким запахом перегара, лишающим всякого воздуха. В этом навязчивом, требующем ответа касании, отчетливо всплыли в памяти иные, знакомые прикосновения, отчего возникшее внутри отвращение всколыхнулось с новой силой, заставляя мышцы сводиться в мучительном протесте. Дыхание перехватило, легкие словно забило сухим песком, а сердце пустилось в бешеный, панический галоп. Чужой запах, липкое прикосновение и невозможность пошевелить головой вызвали не просто отторжение, а настоящий ужас перед потерей контроля над собственным телом. Прежде служившее только для боев и охоты, ее тело лишь недавно начало познавать чужую нежность в покоях короля, и теперь этот внезапный, грубый захват ощущался как предательское осквернение едва обретенной безопасности. Хранить верность Аваду всегда была для нее внутренним, нерушимым законом, тем самым драгоценным долгом, который она трепетно несла в себе посреди всего этого хаоса и который никто не имел права осквернить. Звонкая, оглушительная пощечина разорвала гул таверны. Рука Элой взметнулась на автомате, вложив в удар всю силу тренированных мышц и панического испуга. Голова Эренда дернулась в сторону, а сам он отшатнулся, мгновенно протрезвев от резкой боли в щеке и полного непонимания происходящего. На его лице отразилась гамма эмоций от детской обиды до искреннего шока. Судорожно сжимая ушибленную челюсть, отвергнутый мужчина пытался справиться с оглушительным осознанием того, что его искреннее, пьяное признание в любви обернулось сокрушительным и позорным провалом. — Элой, постой, я же... я же просто люблю тебя, я... дурак, — пробормотал он, безуспешно пытаясь сделать шаг вперед, но лишь беспомощно потирая горящую от удара щеку. — Куда ты вечно бежишь от меня, ну почему все всегда так... Охваченная паникой девушка не обернулась, словно слова капитана тонули в звенящем тумане, застилавшем ее сознание. Перемахнув через невысокое ограждение террасы, она бросилась прочь, путаясь в собственных шагах от нахлынувшей дрожи. Слезы предательски застилали её глаза, мешая видеть дорогу. Горло сдавило спазмом, а в голове стучала единственная мысль: скорее добраться до Авада и стать невидимой для всего остального мира. Дворцовый сад встретил беглянку прохладой и ароматом ночных цветов. Возле раскидистого дерева, как и всегда, окруженный аурой спокойствия, находился Авад. Он внимательно изучал какие-то объемные схемы, светящиеся в синеватом полукруге его Фокуса, но мгновенно отключил устройство, едва услышав торопливые, неровные шаги. Увидев ее слезы и панику, король замер, и сердце его сжалось от острейшего беспокойства за нее. Он прекрасно знал, какая хрупкая, ранимая и отчаянно нуждающаяся в бережности душа скрывается под всей этой грозной боевой броней. — Что случилось? — Авад осторожно обнял ее, укрывая в кольце своих рук, и заговорил тихо, почти невесомо касаясь губами растрепанных волос. — Кто посмел тебя обидеть? Уткнувшись лицом в его плечо, Элой разрыдалась вслух, наконец-то чувствуя себя в абсолютной, убаюкивающей безопасности в объятиях любимого человека и желая лишь одного — навсегда закрыться в этой спасительной гавани от всего остального окружения. Вместо удушливого хмельного угара таверны ее окружило знакомое, родное тепло, пропитанное тонким ароматом дорогих масел и чистой ткани, который принадлежал только ему, Аваду. Она цеплялась за дорогую ткань королевского одеяния, пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием и унять колотившую тело дрожь. Накатила жгучая обида на Эренда, который своим глупым, пьяным поступком разрушил ту хрупкую атмосферу безопасности, которую она так долго выстраивала в этих стенах. Вспоминать чужие пьяные губы на своем лице было невыносимо противно, и это липкое отвращение к самой себе и к собственному телу, словно предавшему ее в тот злополучный миг, заставляло сильнее сжимать пальцы на королевских одеждах. — Эренд... он был сильно пьян и... он силой поцеловал меня, — прерывисто прошептала она, сильнее утыкаясь носом в его шею, словно пытаясь поскорее стереть из памяти это воспоминание. — Если хочешь, я прикажу немедленно казнить этого нечесаного грубияна за государственную измену, — ласково пообещал Авад, медленно поглаживая ее по спине, чтобы успокоить безумный бег ее сердца. — Ну что ты за глупости говоришь, — Элой чуть отстранилась, заглядывая в его лицо с мягким укором, хотя на губах промелькнула слабая улыбка. — Эренд дурак, конечно, но он все еще наш друг, и казнить или пытать людей за хмельные глупости совершенно недопустимо. Внимательный, непривычно долгий взгляд зеленых глаз заставил на мгновение замолчать удивленного короля, потерявшегося в этой внезапной смене ее настроения. Вскинув руки и обхватив ладонями теплое лицо мужчины, Элой резко, отчаянно потянула его к себе, впиваясь в царские губы глубоким, ошеломляющим поцелуем, и ворвалась горячим языком в желанную влажность его рта. Горьковатый, терпкий привкус благородного вина и пряностей, свойственный только Аваду, мгновенно заполнил все сознание, полностью вытесняя, вымывая прочь мерзкое воспоминание о чужом дешевом эле.