Глава 3. Комплекс наследника или Как вычислить богатого по походке.

Хогвартс оказался совсем не тем местом, о котором близняшки Ришар когда-то читали. Точнее, читали — но, видимо, между строк. В книгах это была школа с бюджетом на грани выживания: холодные спальни, скрипучие кровати, атмосфера «главное — душа». Здесь же всё решалось иначе. Здесь не спрашивали, кто твой отец — это было видно. По осанке, по тому, как сидит мантия, по тому, как человек держит голову. У кого-то форма выглядела как мешок, у кого-то — как вторая кожа. Характер тоже имел значение. Но желательно — в комплекте с родовым сейфом. — Мы в богадельне для малолетних снобов, — прошептала Лола, когда они проходили мимо группы слизеринцев. Те даже не обернулись, но как-то неуловимо изменили позы — выпрямили спины, поджали губы, стали выше ростом, хотя с места не сдвинулись. Лола мысленно поставила галочку: здесь люди умеют игнорировать так, что это становится оскорблением. Полезный навык. Гостиная Слизерина оказалась под водой — зеленоватый свет, рыбы за окнами, тишина, которую не нарушали даже шаги по толстым коврам. Лола успела рассмотреть обстановку — резные кресла, низкий диван изумрудного бархата, длинный стол из темного дерева, на стенах — гобелены с серебряными нитями, изображающие битвы, которые явно не были учебными экзерсисами. В углу — старинный глобус, но не обычный, а вращающийся сам по себе, медленно и торжественно, как планета, у которой нет никаких других дел. Гата стояла, вытянувшись в струну, с лицом, которое пыталось изображать вежливый интерес, но под этим слоем кипело такое, что Лола могла бы прочитать без всякой легилименции. Пальцы Гаты сжимали край мантии так сильно, что побелели суставы. Она не дышала. Нет, дышала, конечно, но как-то неправильно — мелкими, поверхностными вдохами, будто боялась, что если вдохнет полной грудью, то мир вокруг лопнет, как мыльный пузырь. Потому что тем самым старостой, к которому обратилась МакГонагалл, оказался никто иной, как Драко Малфой. В реальности он оказался не таким, как на картинках. Не потому, что картинки врали — просто они не передавали главного. Движений. Того, как он стоял: расслабленно, но с таким расчетом, чтобы прикрывать собой пространство. Того, как смотрел: из-под полуопущенных век, будто собеседник не стоил того, чтобы поднимать глаза полностью. Того, как пахло от него — дорогим табаком, который не курят в школьных туалетах, и чем-то еще, цитрусовым, возможно бергамотом. И того, как он молчал. МакГонагалл закончила говорить. Что-то про новые лица, про то, что Малфой, как староста, должен показать переводницам их комнату и проследить, чтобы они не заблудились по дороге. Профессор развернулась и ушла, оставив их в гостиной — вдвоем с Драко Малфоем и еще несколькими слизеринцами, которые делали вид, что не смотрят, но смотрели. Все смотрели. Младшая Ришар — Гата, та, что родилась на восемь минут позже и с тех пор компенсировала эти минуты громкостью, наглостью и полным отсутствием инстинкта самосохранения, — вдруг замерла. Господи Иисусе. Кто бы мог подумать, что Гата Ришар увидит Драко Малфоя не на обложке книги, а вживую? Вот он, Малфой. Два метра — пара шагов. Если протянуть руку — а руку протягивать нельзя, потому что это будет психоз, — можно коснуться его мантии. Он посмотрел на неё. Один раз. Не изучающе, не с любопытством. Как на пятно на новых туфлях. Как на насекомое, которое залетело в окно — и теперь он решает, прихлопнуть или само сдохнет. Гата прочитала в этом взгляде всё. «Я уже жду момента, чтобы прижать тебя к стене в Выручай-комнате, грязнокровка». Он не сказал этого вслух. Конечно, не сказал. Малфои не опускаются до того, чтобы вслух произносить то, что можно выразить одним движением брови. — Следуйте за мной, — произнёс он, словно подзывал отставших собак, и пошёл, не оглядываясь. Коридор оказался таким же богатым: картины в золотых рамах, ковры, в которых утопали шаги, двери, за которыми явно жила не нищета. Гата уже на ходу придумывала план по обольщению бледного принца, а Лола думала о том, что ей, возможно, стоит навсегда отказаться от алкоголя и той травки, которую Гата купила у подозрительной старушки, если галлюцинации стали такими детализированными. — Кто ваши родители? — бросил Малфой, не останавливаясь, словно проверял, отзываются ли собаки на кличку. — Основатели древнейшей магии Прорицания, — не задумываясь ответила Гата. — Если отстаёшь — могу помочь. Я хороша в этом. Она повторила, но тише, почти мурлыча: — Очень хороша. Лола больше не смотрела на неё. Она смотрела на стены. Это было безопаснее. Малфой не стал отвечать, только кивнул — коротко, будто отметил для себя что-то и отложил в долгий ящик. Потом остановился у двери, приоткрыл её и отошёл в сторону. Комната оказалась просторнее, чем они ожидали. Две большие кровати с красивыми зелеными балдахинами стояли вдоль противоположных стен — тяжелый бархат, расшитый серебряными нитями, спадал до самого пола. Между кроватями — широкий проход, застеленный толстым ковром с геометрическим узором, где зеленый чередовался с серебристым. У дальней стены — два письменных стола из темного дерева, на каждом по настольной лампе с матовыми плафонами. И шкаф. Не шкаф — портал в Нарнию. Высокий, дубовый, с резными змеями на дверцах, такой огромный, что в него могла поместиться вся семья Ришар. — Где ваш багаж? — Малфой окинул взглядом пустую комнату. — И палочки. Он прищурился, уже раздражённо. — Ох, мы их потеряли, — Гата всплеснула руками с трагизмом уровня школьного театра. — Каминная сеть такая непредсказуемая, вы не представляете. А профессор сказала, что вы всё решите. Вы же староста. Малфой уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но наткнулся на их одинаковые лица — вежливые, спокойные, с лёгкой полуулыбкой, за которой не поймёшь, издеваются они или нет. Он поджал губы. — Будет сделано, — он отошел на достаточное расстояние, чтобы никто не услышал. — Идиотки. Вторая половина дня тянулась как резина. Хогвартс жил своей жизнью — где-то хлопали двери, в коридорах перешептывались студенты, портреты переругивались друг с другом из-за политики и свежего номера «Ежедневного Пророка». Близняшки Ришар сидели в своей новой комнате, потому что выходить в общие зоны не было ни сил, ни желания, ни внятного плана действий. Лола несколько раз ложилась на кровать, пыталась заснуть — на этот раз по-настоящему, не притворяясь. Она надеялась, что когда откроет, то увидит знакомый потолок шотландского коттеджа с трещинами и плющом за окном. Или, на худой конец, собственную комнату с дешевыми постерами и горой немытой посуды. Да хоть в луже собственной рвоты — лишь бы дома. Но вместо этого она каждый раз открывала глаза на зеленый бархат балдахина, слышала приглушенный шум воды за стенами и бурчание Гаты. Хогвартс не отпускал. Гата, в отличие от сестры, энергию не теряла. Она уже успела изучить каждый сантиметр их комнаты — пересчитала кисточки на балдахинах (по тридцать две на каждой кровати, если кому-то вдруг понадобится эта информация), проверила ящики письменных столов (пусто, только пара перьев и бутылочка с чем-то, напоминающим тушь) и даже заглянула под кровати. Там была пыль. Старая, серая, с комочками, которые явно не выметали со времен основания Хогвартса. Гата решила, что это придает комнате шарма. — Лола, вставай, — позвала она в шестой раз, стоя у окна и глядя на проплывающую мимо рыбу. Золотая, с крупной чешуей, она двигалась лениво, как постоянный житель аквариума, которому надоели посетители. — Ты уже пять раз ложилась. — Отвали, — донеслось из-под балдахина. — Я тренирую силу воли. — Силу воли тренируют, отказываясь от десерта, а не надеясь, что реальность рассосется сама собой. Лола не ответила. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, которая пахла лавандой и еще чем-то неуловимо дорогим — возможно, тем самым бергамотом, который они учуяли на Малфое. Или ей просто казалось. Время шло. Стрелки на старых часах в углу комнаты ползли к шести. Часы были массивные, дубовые, с резными змеями вместо привычных цифр — каждая змея замирала в своей позе, образуя круг, и в центре вращались две стрелки: одна золотая, вторая серебряная. Лола их уже изучила. И ненавидела. — Скучно, — протянула Гата, разглядывая ногти. — В моем мире хотя бы мобильники были. А здесь что? Книги, перья и разговаривающие портреты, которые, кстати, подглядывают. Я заметила. Вон тот старик в парике, на стене в коридоре, он пялился на мою задницу, когда мы проходили. Лола высунула голову из-под балдахина. Волосы стояли дыбом, на щеке отпечатался узор подушки — мелкими ромбиками, как клеймо. — Тебя это волнует? — Меня волнует, что я не могу пожаловаться директору на призрачного эксгибициониста. — Ты не можешь пожаловаться директору, потому что ты не студентка, — устало сказала Лола. — Мы не студентки, Гата. У нас нет палочек, нет денег, нет документов, кроме тех, что МакГонагалл записала в свой блокнот. Мы тут самозванки. В лучшем случае — экспонаты для изучения. В худшем — причина для международного скандала. — У нас есть мантии, — парировала Гата. — И комнатка с видом на рыбок. И, кажется, бесплатный проезд по каминной сети, если верить тому, что я прочитала в книжке, которую нашла на столе. — Она кивнула в сторону письменного стола, где лежала тоненькая брошюра в кожаном переплете. «Основы каминной магии для начинающих». — Кстати, тут написано, что летучий порошок продается в каждом магическом магазине. А в Слизерине, судя по всему, он есть всегда. Я видела банку на каминной полке в гостиной. Лола села на кровати, свесив ноги. Босая, в длинной футболке, которая оказалась в прикроватной тумбе вместе с пижамой — видимо, чья-то забытая вещь, серая, с выцветшим принтом «Пуффендуй на веки». — Ты предлагаешь нам сбежать через камин? — Я предлагаю нам исследовать мир, — поправила Гата, поднимая указательный палец. — Исследовать, Лола. С научной точки зрения. И если нам понадобится летучий порошок для этого исследования — ну что ж, придется рискнуть. — Мы даже не знаем адресов. — А мы и не будем никуда перемещаться, — отмахнулась Гата. — Я просто к тому, что если что, у нас есть план Б. Или В. Или Г. Главное — не паниковать. Лола хотела ответить что-то язвительное, но в этот момент стрелки на напольных часах дернулись. Серебряная стрелка встала ровно на шесть. Золотая — на двенадцать. И часы издали звук — не бой, не звон, а что-то среднее между вздохом и скрипом, будто древний механизм устал от собственного существования. И почти сразу — стук в дверь. Не громкий. Вежливый. Один, потом пауза, потом еще два. Так стучат люди, которые не хотят привлекать внимание, но очень хотят, чтобы им открыли. Гата спрыгнула с кровати быстрее, чем Лола успела сказать «не открывай». Босиком, в шелковой пижаме, с растрепанными темными волосами, она рванула к двери и распахнула ее с такой силой, будто за ней стоял курьер с пожизненным запасом пиццы. Никого. Только коридор, тусклый свет от настенных светильников, да портрет старого волшебника на противоположной стене, который притворялся спящим, но подглядывал одним глазом. Гата опустила взгляд. На каменном полу, прямо на пороге, лежал конверт. Тяжелый, из плотной, шершавой бумаги, запечатанный черной сургучной печатью. Печать была незнакомой — не герб Хогвартса, не символ факультета. Что-то вроде змеи, свернувшейся в кольцо, и в центре — буква «Р». Или «В». Или просто узор, который хотел выглядеть зловеще, но в сумерках коридора казался скорее безвкусным, чем страшным. На лицевой стороне конверта, выведенное аккуратным, каллиграфическим почерком:

Лоле Ришар. Комната 17. Подземелья Слизерина.

— Ого, — сказала Гата, поднимая конверт. — У тебя тайный поклонник. Или тайная поклонница. Или тайная организация, которая пишет письма с такой помпой, будто мы в восемнадцатом веке живем. Лола взяла конверт. Покрутила в руках. Бумага пахла — не духами, нет. Чем-то химическим, резким, как старые копирки в школьной канцелярии. Или как тот порошок, что они нашли в камине. Тот же привкус на языке — металл и сладость. — Ты не боишься? — спросила Гата, наблюдая за сестрой. — Боюсь, — честно ответила Лола. — Но не открыть я тоже не могу. Любопытно. Она сломала печать ногтем — сургуч треснул с сухим, приятным звуком. Развернула конверт. Внутри оказался сложенный втрое лист пергамента, тонкого, почти прозрачного, с неровными краями. Буквы на нем были выведены черными чернилами, которые в свете лампы отливали синевой. Лола прочитала вслух, потому что Гата все равно заглядывала через плечо: — «Уважаемая Лола Ришар. Кружок любителей старинных рун приглашает вас на внеочередное собрание. Тема: символизм змеи в магических практиках Британских островов. Явка обязательна. Подтверждение лояльности приветствуется. Место: Поместье Малфоев, восточное крыло, комната 14. Вход через каминную сеть. Время: 18:18. Опоздания не допускаются. Темный Лорд наблюдает». Гата присвистнула. — Ничего себе кружок. Сразу видно — люди с огоньком. «Темный Лорд наблюдает» — это типа рассылка для избранных? Лола не ответила. Она перечитала письмо еще раз, потом еще. И посмотрела на настенные часы. — Гата, — сказала Лола медленно, — нам нужно быть там через три минуты. — Где — «там»? — В поместье Малфоев. Гата моргнула. Потом улыбнулась той самой улыбкой — широкой, безумной, с огоньком в глазах, который всегда предвещал катастрофу. — Так мы опоздаем, — сказала она с интонацией человека, который сообщает, что на улице идет дождь, и это не повод отменять пикник. — Переодеться успеем? — Ты серьезно? — Лола вскочила с кровати, сжимая письмо в руке. — Гата, это не кружок. Это, мать твою, сборище Пожирателей смерти. Нас туда зовут, чтобы проверить, на чьей мы стороне. Или чтобы принести в жертву. Или чтобы завербовать. Вариантов не много, и все они плохие. — Значит, нужно выглядеть соответственно, — парировала Гата, уже открывая шкаф, чтобы продемонстрировать сестре, что там пусто и надеяться не на что. Она распахнула дубовые дверцы с такой силой, что резные змеи на них жалобно скрипнули. И замерла. Потому что шкаф, который еще утром был абсолютно пустым — они проверяли, Гата шарила по полкам в поисках лишнего одеяла, Лола заглядывала в дальние углы в надежде найти забытые вещи, — теперь был забит под завязку. Аккуратно развешанные ряды одежды. Платья — от простых хлопковых до вечерних, из тяжелого атласа и бархата. Мантии разных фасонов и цветов — школьные, парадные, повседневные, даже какая-то меховая, похожая на ту, что носили в викторианскую эпоху. Обувь на нижней полке — туфли-лодочки, Мэри Джейн, ботильоны на низком ходу, даже сапоги для верховой езды, хотя где в Хогвартсе ездить верхом — вопрос отдельный. Лола медленно подошла к шкафу. Провела рукой по шелку одного из платьев — короткое, черное, с тонкими бретелями. Потрогала кружево на манжетах рубашки. Понюхала — пахло новым магазином, едва уловимым запахом лаванды, как от всего в этой комнате. — Когда они успели снять с нас мерки? — спросила Лола, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто она говорила из-под воды. Гата пожала плечами, уже стаскивая пижамную рубашку и хватая с вешалки черное платье. — Магия, Лол. В мире магии так устроено. Вещи появляются, когда нужны. Деньги — на счету. Еда — на столе. — Она сунула голову в вырез платья и замерла на секунду, пытаясь сообразить, где у него перед, а где зад. — Здесь не нужно думать о быте. Здесь нужно думать о том, как случайно не умереть. — Мы и так наполовину мертвы, — сказала Лола, но тоже начала раздеваться. Платье оказалось коротким — выше колена на ладонь, может, на две. Черный атлас, холодный на ощупь, с легким блеском, который при движении переливался как рыбья чешуя. Тонкие бретели, открытые плечи, вырез скромный, но если наклониться — видно всё. Лола покрутилась перед зеркалом, поправила волосы, и решила, что выглядит как девушка на выпускном, который она никогда не посещала. Или как актриса в фильме про шпионов, которая должна соблазнить вражеского агента, но забыла выучить текст. Гата надела такое же. Черный атлас, та же длина, те же бретели. На Гате сидело иначе — плечи шире, талия уже, платье облегало там, где нужно, и висело там, где не нужно, но общий эффект получался… вызывающим. — Накинем мантии, — сказала Лола, уже открывая отделение с верхней одеждой. — Поверх будет незаметно. А когда прибудем на место — посмотрим по обстановке. — Оптимистка, — хмыкнула Гата, натягивая мантию — черную, с серебряной застежкой на шее, без гербов и нашивок. Строгую, почти монашескую, если бы не короткое платье под ней. Они посмотрели друг на друга. Два отражения в большом зеркале у шкафа. Одинаковые платья. Одинаковые мантии. Одинаковые лица, если не считать двух сантиметров роста и цвета волос. — Камин в гостиной, — сказала Лола. — Это самое идиотское, что мы могли придумать. — А у нас есть другие варианты? — спросила Гата. — Нет. — Тогда пошли. Они вышли в коридор. Портрет старого волшебника на этот раз не притворялся спящим — он смотрел на них в упор, с выражением дедушки, который видит, как внуки уходят на дискотеку, и знает, что добром это не кончится. Гостиная Слизерина встретила их тишиной. В это время большинство студентов было либо в Большом зале на ужине, либо в своих комнатах, готовящих домашние задания. Зеленоватый свет из окон-иллюминаторов падал на пол, создавая иллюзию подводного мира. Рыбы за стеклом сновали туда-сюда, не обращая внимания на двух девушек в черных мантиях, которые крались к камину, как воры на дело. Камин оказался большим — выше их роста, с чугунной решеткой и полкой, на которой стояла стеклянная банка. Внутри — серая, мерцающая пыль. Летучий порох. Самый настоящий, на вид — как тот, что они нашли в коттедже, только более свежий, без комков. Гата схватила банку, открыла, зачерпнула горсть. — Ты уверена? — спросила Лола, стоя на пороге камина и чувствуя, как в животе разрастается тепло. — Поместье Малфоев. Мы даже не знаем, как оно выглядит. — Скажешь адрес — и всё, — ответила Гата, забираясь в камин и отряхивая мантию от сажи. — «Поместье Малфоев, восточное крыло, комната 14». Звучит как название для квеста. Лола залезла следом. В камине было тесно — вдвоем они едва помещались, плечи касались плеч, мантии путались. Гата держала горсть порошка на раскрытой ладони. — На счет три, — сказала Гата. — Раз… — Я ненавижу тебя, — сказала Лола. — Два… — Я серьезно. Если мы умрем, я вернусь и убью тебя снова. — Три! Порошок полетел вниз. Пламени в камине не было — но оно появилось. Зеленое, ядовитое, живое. Оно взметнулось вверх, охватило их с ног до головы, и мир вокруг скрутился в тугую спираль, а потом развернулся обратно, выплюнув их на каменный пол, выложенный черно-белой плиткой в шахматном порядке. Лола приземлилась на четвереньки. Гата — на спину, но с вытянутой рукой, как будто позировала для обложки. Поместье Малфоев встретило их запахом дорогого воска и еще чем-то — железом, кровью, может быть, страхом. Свечи в настенных канделябрах горели холодным голубоватым светом. Высокие потолки терялись во тьме. Везде были змеи — на дверных ручках, на плинтусах, на картинах, которые, кажется, дышали. — Мы на месте, — прошептала Гата, поднимаясь и отряхивая мантию. — И, кажется, не одни. Из темноты коридора, куда вела единственная дверь, доносились голоса. Много голосов. И смех. Не веселый — тот самый, который бывает у людей, уверенных в своей безнаказанности. Смех, который звучит одинаково во всех мирах: у школьных хулиганов за углом, у чиновников, подписывающих бумаги на выселение, и у людей в мантиях, собравшихся в подвале богатого дома, чтобы обсудить, как сделать мир лучше с помощью страха и боли. Дверь открылась сама собой. Без стука. Без скрипа. Без всякого предупреждения — просто разомкнулась, как веки после сна, и впустила их внутрь. Помещение оказалось больше, чем казалось снаружи. Подвал Малфой-мэнора не имел ничего общего с сырыми, тесными подвалами, где хранят картошку и старые газеты. Это был зал. Не огромный, как Большой зал Хогвартса, но достаточно просторный, чтобы вместить два десятка человек, не заставляя их дышать друг другу в затылок. Стены из темного, почти черного камня, кое-где обшитые панелями из дуба. Пол — крупная каменная плитка, на которую постелены узкие дорожки из толстого ковра — темно-бордового, с вытертым ворсом, но явно очень дорогого. Вдоль стен — скамьи, на скамьях — люди. Их было около пятнадцати. Мужчины и женщины. В черных мантиях с капюшонами, накинутыми на головы. Десять фигур в платиновых масках — гладких, безликих, с прорезями для глаз, которые казались черными дырами в чужом, нечеловеческом лице. Они не двигались. Не дышали. Просто стояли, как дорогие манекены в магазине. В центре, на возвышении — кресло. Пустое. Но рядом с ним, чуть поодаль, стояли те, кто явно имел право сидеть в этом кресле, но почему-то не сел. Люциус Малфой. Бледный, как и его сын, но с той остротой черт, которая приходит с возрастом и деньгами. Платиновые волосы, забранные в низкий хвост, открывали высокий лоб и скулы, которыми можно было резать стекло. Он не смотрел на них — он их сканировал. Медленно, сверху вниз, от волос до туфель, как покупатель, который оценивает товар, еще не решив, хочет ли его купить. Рядом с ним — Нарцисса. Такая же бледная, такая же статная, с волосами цвета светлого меда, убранными в сложную прическу, которая требовала, наверное, часа работы и трех заклинаний. Она держалась прямо, но без той надменности, что была у мужа. Скорее — с настороженностью. И Беллатриса. Беллатриса Лестрейндж стояла в паре шагов от кресла, положив руку на его спинку, как собственница, которая уже выбрала место и ждет, когда его освободят. Ее темные волосы, собранные в небрежный пучок, обрамляли лицо, которое нельзя было назвать красивым — только запоминающимся. Острые скулы, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, изогнутые в полуулыбке, которая могла означать что угодно — от искренней радости до желания убить. На ней была мантия темно-синего, почти черного цвета, с серебряной вышивкой на рукавах — черепа и змеи, те же самые, что у Гаты на руке. И когда Беллатриса увидела их — двух девчонок в черных атласных платьях и мантиях, стоящих на пороге как приговоренные к смерти, которые забыли взять с собой хорошее настроение, — она улыбнулась. — А вот и наши юные дарования, — пропела Лестрейндж, делая шаг вперед. Голос у нее был высокий, с металлическими нотками, как у струны, которую слишком сильно натянули. — Какие хорошенькие. Какие чистенькие. Прямо как куколки. Она подошла к Гате. Взяла ее за руку — не спросив разрешения, просто схватила, как вещь, которую нужно осмотреть. Поднесла к свету — свет в зале был тусклый, магический, исходивший откуда-то сверху, как в оранжерее. И замерла, разглядывая татуировку на левом предплечье. Череп. Змея. Та самая метка, которую Гата набила в шестнадцать в подвальчике у сомнительного мастера, заплатив двойную цену за молчание. — Ты сама это сделала? — спросила Беллатриса, не отрывая взгляда от рисунка. В ее голосе не было осуждения. Только любопытство. Голодное, почти животное любопытство. — Да, — ответила Гата, и ее голос не дрогнул. — Сама. Беллатриса рассмеялась. Коротко, отрывисто, как выстрел. — Забавно, — сказала она. — Очень забавно. А сестра? Она перевела взгляд на Лолу. Та сидела на ближайшей скамье, положив руки на колени, и смотрела на свой маникюр — лак облез на двух пальцах, и это раздражало ее больше, чем присутствие Пожирателей смерти. Она уже смирилась. Не с ситуацией — с мыслью, что это массовая галлюцинация. Что они с Гатой лежат в коттедже в луже собственной рвоты и пороха, и скоро проснутся с дикой головной болью и обещанием больше никогда не курить эту дрянь. А все эти люди — просто плод воспаленного воображения. — Тоже собиралась, — сказала Гата, кивая на сестру. — Но не успела. Беллатриса посмотрела на Лолу. Та подняла глаза от ногтей, встретилась с безумным взглядом и подумала: «Если это галлюцинация, то у моей психики отличный вкус на детали». У Беллатрисы были неровные зубы. Не кривые, нет — просто чуть смещенные, с небольшим нахлестом на передних резцах. Лола запомнила это. Потому что в дешевых галлюцинациях такие детали не прорабатывают. — Это не проблема, — сказала Беллатриса. Она вытащила палочку. Быстро, одним движением, как фокусник, который достает кролика из шляпы — только кроликом здесь была смерть, а шляпой — жизнь Лолы. Палочка — темная, с набалдашником, который что-то напоминал — кость? корень? — коснулась левого предплечья Лолы. — Морсмордре. Лола почувствовала жжение. Не сильное — так, как будто кто-то приложил к коже горячую монету и подержал секунду. На руке, чуть выше запястья, начала проявляться метка. Сначала бледная, серая, потом темнеющая — череп, змея, те же самые линии, что и у Гаты, только свежее, ярче, будто только что выведенные чернилами, которые еще не успели высохнуть. — Пиздец, — прошептала Лола. Тихо, одними губами. Так, чтобы никто не услышал. Или чтобы услышали все — ей было все равно. Гата, которая стояла рядом, даже не взглянула на сестру. Ее внимание было приковано к Люциусу Малфою, который как раз проходил мимо — с бокалом в руке, с видом человека, который оказался здесь случайно и очень хочет оказаться где-нибудь еще. Она наклонилась к нему. Близко. Так близко, что почувствовала запах его одеколона — горький, древесный, с нотками чего-то цитрусового. Взяла его за руку. Не за мантию — за руку. Выше запястья, где кожа тоньше и чувствительнее. И спросила, глядя прямо в глаза, с той улыбкой, которую Лола называла «улыбка хищника, который еще не решил, будет ли есть добычу или просто поиграет»: — Может, потрахаемся? Люциус не ответил. Его лицо не изменилось — ни один мускул не дрогнул, ни одна морщинка не разгладилась. Он продолжал смотреть на Гату с тем же выражением, с каким рассматривал бы дорогую, но бесполезную вещь в витрине: красиво, но зачем? Но его кадык дернулся. Один раз. Едва заметно. И он сглотнул — ту самую накопившуюся слюну, которую не успел проглотить раньше. А потом сделал вид, что не слышал. Просто прошел мимо, как будто Гаты не существовало, и сел на одно из кресел у стены, где уже ждала Нарцисса, которая, кажется, ничего не заметила — или сделала вид, что не заметила. С этими Малфоями никогда не поймешь. Лола, наблюдавшая за этой сценой, закрыла лицо руками. Ей хотелось провалиться сквозь каменный пол, сквозь подвал, сквозь землю, в то самое место, где нет ни Пожирателей смерти, ни сестер с отсутствием инстинкта самосохранения, ни бледных аристократов с красивыми кадыками. Но земля не разверзлась, пол не треснул, и Лола осталась сидеть на скамье, чувствуя, как жжет свежую метку на левом предплечье. — Нам пора, — сказала она, одергивая Гату за край мантии. Голос ее звучал тихо, но твердо — так говорят с детьми, которые собираются сунуть пальцы в розетку. — Задание ждет. Гата, которая уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще Люциусу (или, может быть, Беллатрисе, которая смотрела на нее с новым, еще более жадным интересом), послушалась. На удивление быстро. Может быть, потому что сама поняла, что перегнула. Может быть, потому что Лола дернула сильнее, чем планировала. Они развернулись и пошли к выходу. Не бегом — так нельзя, здесь не бегают, здесь ходят, здесь ходят так, чтобы никто не понял, что ты хочешь уйти. Медленно, плавно, как по воде. Спина прямая, взгляд перед собой, руки по швам. Но когда они уже почти дошли до двери, Беллатриса окликнула их: — Мы ждем от вас вестей. Найдите союзников. Друзей. Тех, кому можно доверять. Обмен информацией — наше все. Она улыбнулась той же улыбкой — безумной, почти ласковой. — И не подведите Темного Лорда. Он не любит, когда его подводят. Дверь закрылась за ними сама собой. И в коридоре, темном, сыром, пахнущем пылью и старым камнем, Лола наконец выдохнула. — Ты идиотка, — сказала она сестре. Без злости. Просто констатация факта. — Знаю, — ответила Гата. И улыбнулась. — Но было весело. И Люциус в жизни намного красивее, чем на зарисовках. Они пошли к камину. В тишине. Под звук собственных шагов, которые гулко отдавались от каменных стен. Лола сжимала левое предплечье, чувствуя под пальцами неровную кожу — свежую метку, которая теперь была частью ее тела. И думала о том, что если это трип, то он становится слишком реалистичным. А если не трип — то они только что подписали себе смертный приговор, и расписаться в нем помогла Гата. Но вслух она ничего не сказала. Потому что, когда у тебя нет выбора, жаловаться бессмысленно. Остается только идти вперед. И надеяться, что следующий шаг не окажется последним.