Глава 4. Свидетель будет уничтожен.

Вы когда-нибудь хотели нарушить клятву? Не пафосную, не ту, что дают на коленях под сводами храма, а самую обычную — брошенную между делом, под алкоголь, под смех, под чужие голоса. В такие моменты кажется, что слова ничего не значат. Что утро всё спишет, как плохую шутку. Минимум — неловкость, потерянное доверие, максимум — разбитое лицо, если пообещали не лезть туда, куда лезть не стоило. Но есть клятвы, которые не зависят от того, веришь ты в них или нет. Есть вещи, которые цепляются за тебя глубже, чем память, глубже, чем здравый смысл. Метка — одна из них. Даже если ты набил её в подвале за наличку, даже если ты смеялся, когда мастер говорил «серьёзный символ, девочка», даже если это было в другом мире, под другой реальностью — она всё равно остаётся тем, чем является. Обещанием. Привязкой. Дверью, которую ты открыл, даже не поняв, что за ней. И кто-то уже стоит по ту сторону. Прошло чуть больше суток с момента, как их вышвырнуло из зелёного огня обратно в Хогвартс, но ощущение было такое, будто прошла неделя. Слишком много всего навалилось, слишком быстро, и мозг, как обычно, выбрал самый простой способ защиты — сделать вид, что ничего не происходит. Они спали. Долго, тяжело, без снов, как после болезни. Проснулись с ватной головой и странным чувством, будто тело стало не до конца своим — особенно левая рука, где пряталось что-то новое, чужое и уже привычное одновременно. О задании они вспомнили не сразу. Сначала были разговоры в гостиной — осторожные, ленивые, ни к чему не обязывающие. Пара слизеринцев, старше на курс или два, без особого интереса объяснили, где в школе достают сигареты и кто может достать что покрепче. За деньги, разумеется. Магия магией, а рынок остаётся рынком. Потом пришло разочарование — тихое, почти бытовое: никакого «наколдовал бокал вина и живёшь красиво» не существовало. Здесь вообще многое работало не так, как в историях, которые они читали. Слишком много правил, слишком много ограничений и слишком мало «чудес» в привычном смысле слова. А потом начались напоминания. Сначала — мелочь. Настолько нелепая, что можно было бы списать на чью-то глупую шутку. Ворон. Мёртвый, с вывернутой шеей, лежащий прямо посреди их комнаты, будто его аккуратно положили, а не бросили. Лола тогда даже не удивилась — только долго смотрела, пытаясь понять, как он вообще сюда попал, и почему от него почти не пахнет. Потом — окно. Красные разводы на стекле, густые, липкие, слишком тёмные для краски, слишком однородные для крови. Проверять никто не стал. И, наконец, ночь. Лолу разбудило чувство, будто руку выворачивают изнутри. Не боль даже — давление, тянущее, как если бы под кожу засунули что-то живое, и оно пыталось выбраться наружу. Она не закричала — просто резко села, зажимая предплечье, и увидела, как под кожей едва заметно двигается рисунок. Метка не светилась, не пульсировала — она просто была, и этого оказалось достаточно. Гата проснулась от её резкого движения, посмотрела, выругалась сквозь зубы и больше не делала вид, что всё это можно игнорировать. Утром они уже не спорили. — Ну хорошо, — сказала Гата, сидя на краю кровати и глядя на сестру так, будто та предлагала пойти на расстрел, а не просто выполнить чужое задание. — Найдем союзников. Лола молчала несколько секунд, потом кивнула. Без пафоса, без драматизма — как человек, который принимает не решение, а факт. — За сегодня, — сказала она, — мы должны найти хоть кого-то. Не обязательно сразу полезного. Но такого, кто не сдаст нас при первом же удобном случае. — Я начну с Малфоя, — отозвалась Гата почти сразу, словно уже всё решила. — И закончу его отцом. По возможности, разумеется. — Говоришь так, словно перечисляешь список покупок. — Лола закатила глаза и подошла к шкафу. Одежда, как и в прошлый раз, уже ждала. Аккуратно развешанная, будто кто-то заранее знал, что им понадобится именно это. Белые рубашки с длинным рукавом — тонкие, но плотные, с жесткими манжетами. Короткие чёрные юбки, едва прикрывающие середину бедра. Лоферы — идеально начищенные, будто их только что достали из коробки. — Ого, — протянула Гата, поднимая одну пару. — Я думала, такие появились сильно позже. Она натянула чулки — чёрные, полупрозрачные — с тем видом, с каким надевают доспехи перед боем, и уже потом обула лоферы, придирчиво глядя на своё отражение. — Для Малфоя сойдёт, — заключила она. — Ты неисправима, — отозвалась Лола, застёгивая манжеты. Рубашка скрывала метку полностью, и это давало иллюзию контроля. Маленькую, хрупкую, но сейчас этого хватало. Они вышли вместе, но на входе к башне старост разошлись почти сразу. Гата — в сторону спален, где находились жилые комнаты, с выражением человека, который идёт не к двери, а к возможности. Лола — вниз, в сторону подземной библиотеки, туда, где воздух становился холоднее, а стены — толще. Она не обманывала себя: союзников среди нормальных студентов у неё не будет. Те, кто лез в тёмную магию, в запретные секции библиотеки, в вещи, о которых не говорили вслух — вот её аудитория. Предатели крови, культисты, любители запрещённого и банальные психопаты. Теперь она сама была в этом списке, нравится ей это или нет. Запретная секция встретила её тишиной. Не библиотечной — живой тишиной, в которой каждый звук кажется лишним. Здесь не было охраны. Не потому, что Хогвартс доверял студентам — а потому что те, кто заходил сюда, уже знали, на что идут. Здесь опасность не пряталась — она лежала на полках, переплетённая в кожу и бумагу. Лола прошла внутрь, медленно, не касаясь книг. Сердце билось слишком громко — или ей так казалось. Она остановилась между двумя стеллажами, скрестила руки на груди и стала ждать. Минуты тянулись. Пять. Десять. Двадцать. Полчаса. Только спустя тридцать минут дверь тихо скрипнула. Кто-то вошёл. В это же время Гата Ришар уже стояла перед дверью, за которой жил её личный план под названием «Малфой», и, не раздумывая, подняла руку, чтобы постучать. Ну что ж, Гата, приготовься лгать, — подготовила она в мыслях. Костяшки замерли в миллиметре от дубовой двери — темной, с резной змеей, в чьих глазах мерцал крошечный рубин. Или стекло. Или капля чьей-то крови, застывшая много лет назад. В этом мире Гата уже не удивлялась ничему. Дверь Малфой открыл не сразу. Сначала за стеной послышалось шебуршание — что-то упало, кто-то выругался сквозь зубы, но так тихо, что разобрать слова было невозможно. Потом тихий вздох, долгий, как у человека, которого оторвали от единственного спокойного занятия за весь день. Шорох ткани — мантии, простыни, неважно. И, наконец, звук приближающихся шагов: сначала медленных, нехотящих, потом более решительных, когда до Драко дошло, что гость не уйдет, сколько бы он ни делал вид, что его нет дома. И вот он, Драко Люциус Малфой. Во всей красе. Рубашка на нём сегодня была не просто расстегнута — она была помята, как будто он спал в ней, свернувшись клубком, а потом встал и решил, что переодеваться — это слишком большая честь для тех, кто посмел побеспокоить его в субботу утром. Вместо одной расстегнутой пуговицы на вороте их было две. Или три. Гата не стала считать — она смотрела на ключицы, выступающие из-под хлопка, и думала о том, что если бы ей предложили нарисовать идеального уставшего аристократа, она бы нарисовала его. Волосы — платиновые, чуть влажные, как будто он только что умывался, но не потрудился их высушить. Глаза — серые, с красноватыми прожилками у радужки, словно он либо плохо спал, либо хорошо пил, либо и то и другое вместе. Под глазами — тени, но не те, которые рисуют косметикой, а настоящие, вымотанные, от которых лицо кажется старше своих лет. Взгляд его был каким-то рассеянным, словно Гата не была той самой гостьей, которая могла повторить свой визит — событие настолько маловероятное, что он даже не потрудился придумать, что ей скажет. Но Малфой не любил гостей. Он вообще мало что любил. Свою мать — возможно. Своего отца — как долг. Свою репутацию — как оружие. Всё остальное в этом списке либо отсутствовало, либо было слишком хорошо спрятано, чтобы Ришар могла разглядеть с порога. — Что тебе? — спросил он. И снова вздохнул. На этот раз театрально. Так, чтобы было слышно: ему неинтересно, ему лень, ему плевать, кто стоит за дверью и с какими проблемами пришёл. Такой вздох он практиковал годами — на уроках, когда профессора задавали лишние вопросы, на обедах, когда кто-то из Пуффендуйцев садился слишком близко, в разговорах с отцом, когда тот начинал читать нотации. Вздох человека, который хочет показать, насколько он мудак, и при этом не сказать ни слова. Гата не стала ждать приглашения. Она никогда не ждала приглашений — это было ниже её достоинства, которого у неё, впрочем, тоже не было. Поправила юбку — короткую, черную, сидящую так, что каждый шаг требовал осторожности, — пододвинула Драко плечом и вошла в комнату. Здесь пахло им. Дорогим табаком — тем самым, который не курят в школьных туалетах, потому что такие сигареты не продают подросткам. Пахло бергамотом — возможно, одеколон, возможно, что-то другое, чем он опрыскивал подушку, чтобы заснуть. И ещё чем-то горьким, лекарственным, как настойка валерианы или полыни. Возможно, он пил что-то от нервов. Или от бессонницы. Или от всего сразу. Комната оказалась больше, чем у них с Лолой. Не намного — но чувствовалось: Малфои не экономят на своих даже в школе. Кровать с балдахином из тяжелого зеленого бархата, расшитого серебряными змеями. Письменный стол из темного дуба, заваленный пергаментами — не домашними работами, явно чем-то другим, потому что на верхнем листе Гата успела заметить схему, похожую на карту подземелий. У стены — шкаф, открытый, оттуда свисают мантии, галстуки, полотенца. В углу — кресло, дорогое, явно притащенное из дома, потому что школьная мебель так не выглядит. Драко закрыл дверь. Не хлопнул — придавил ладонью, беззвучно, и замер на секунду, осознавая, насколько упрямой оказалась эта девчонка. Потом приставил ладонь ко лбу — жест усталого человека, который только что понял, что его выходные только что превратились в ад — и посмотрел на Гату. Взгляд тяжелый, оценивающий. Не такой, как у отца — тот смотрел как на вещь, которую можно купить или не купить. Драко смотрел как на угрозу. Маленькую, глупую, но почему-то реальную. — Я знаю, что ты и твой папаша — Пожиратели, — непринужденно произнесла Гата. Она стояла у кровати, положив руку на бортик, и улыбалась той самой улыбкой, которую Лола не любила больше всего. Кончики губ ее приподнялись, обнажая ямочку на щеке — так естественно и аккуратно, что хотелось тут же улыбнуться в ответ. Драко побледнел. Не так, как бледнеют от страха — когда кровь отливает от лица, оставляя после себя сероватую бледность. Он побелел. Как мел. Как та бумага, на которой пишут некрологи. Челюсти сжались так, что Гата услышала, как скрипнули зубы. Он двигался быстрее, чем Ришар ожидала. Один шаг — и он уже рядом. Второй — и её спина ударилась о кровать, но не жестко, а как-то мягко, потому что матрас оказался слишком хорошим для жилой башни. Третий — и он уже нависал над ней, прижимая её плечи к покрывалу, и его ладонь, широкая, с длинными пальцами, закрыла ей рот раньше, чем она успела сказать что-то ещё. Гата подумала, что это самый сексуальный момент её жизни. Серьёзно. Драко Малфой, бледный, злой, в расстегнутой рубашке, прижимает её к кровати в своей спальне, а его пальцы пахнут табаком и чем-то сладким. Если бы кто-то сказал ей об этом неделю назад, она бы рассмеялась тому в лицо. Но сейчас она не смеялась. Она просто лежала и смотрела на него снизу вверх, отмечая каждую деталь: скулы, которые можно резать бумагу, тени под глазами, родинку на шее, чуть ниже кадыка, туда, где бьется пульс. А потом другой его рукой — левой, той, что была свободна — он направил на неё палочку. Узкую, тёмную, с набалдашником, который что-то напоминал. Корень? Кость? Палочка уперлась ей в горло, прямо в ямочку между ключицами, и Гата почувствовала холод — не магический, а настоящий, от дерева, которое успело остыть за ночь. Она отложила мысль о сексуальности в дальний ящик. В тот самый, куда убирают опасные вещи, которые нельзя трогать, пока не поймешь, как они работают. Если бы можно было представить эту картину от третьего лица, всё бы выглядело весьма драматично. Или эро-драматично — кому как. Они почти соприкасались. Лица в шести сантиметрах друг от друга — Гата чувствовала его дыхание на своей щеке: тёплое, с нотками мятной зубной пасты и кофе. Её ноги оказались зажаты — не специально, просто так вышло, когда он её толкнул. Одна его нога, обутая в домашние тапочки — кожаные, с вышитой змеёй, Гата почему-то запомнила эту деталь — уперлась в матрас между её коленями, не давая ей сдвинуться. Рубашка на нём задралась, открывая полосу бледной кожи над поясом брюк. Покрывало под ней сбилось в комок, простыня смялась, подушка съехала куда-то в сторону. Гата чувствовала себя так, будто её только что поймали на месте преступления — хотя она не сделала ничего, кроме того, что сказала правду. Иногда правда — это самое опасное оружие. — Кажется, мне придется убить тебя, — сказал Драко. Голос его звучал ровно, почти спокойно. Но палочка у горла дрожала — мелко, едва заметно, как дрожит рука у того, кто только что понял, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». Он прижал палочку сильнее, так, что Гата почувствовала давление на трахею — не больно, но ощутимо. Гата подумала, что всё равно должна была пережить это. Галлюцинации могут быть разными, и никто не знает, к какому концу это приведёт — может, она проснётся в коттедже или в больнице под капельницей, а может, её убьёт слизеринский культист, и она отправится к своей прабабушке, чего ей не особо хотелось. Поэтому даже в параллельной реальности следовало бы держаться за свою жизнь. Хотя бы за чужую, если своя уже не кажется настоящей. Тем временем, этажами ниже, в запретной секции библиотеки, Лола не сидела — она вжалась в пространство между книжным шкафом и стеной, на холодном каменном полу, поджав колени к груди и прикрыв рот ладонями. Для надёжности. Потому что если бы она сейчас издала хоть звук — кашель, вздох, скрип ткани, — всё было бы кончено. Несколько минут назад в библиотеку вошёл чертов Том Реддл. В слизеринской форме. В идеально выглаженной рубашке, застегнутой на все пуговицы, с галстуком, завязанным академическим узлом. Волосы — тёмные, аккуратно уложенные, но без той прилизанной безупречности, которая была на старых обложках книг. Живые волосы. На живом человеке. Который, по всем законам времени и сюжета, должен был выглядеть как ходячий труп, рассыпающийся от одного взгляда, и уж точно не мог свободно передвигаться по замку в субботу утром, когда все нормальные студенты либо спят, либо завтракают, либо делают вид, что учат домашнее задание. Но он был здесь. Он вошёл неспешно, почти лениво, но Лола заметила, как его глаза — тёмные, глубокие, с каким-то маслянистым блеском — просканировали весь зал. Каждую полку, каждый стол, каждый угол, где могла бы спрятаться нежелательная свидетельница. Он проверял, один ли он. И когда убедился, что да, один — расслабился. Плечи чуть опустились, походка стала мягче, пальцы коснулись корешков книг с видом знатока, который пришёл в свою личную библиотеку. Лола сидела между шкафов, вжимаясь спиной в деревянную стойку. Пальцы правой руки сжимали левое предплечье — там, где под тканью рубашки пульсировала метка. Она билась в такт его шагам. Каждый шаг Реддла отзывался в её руке короткой, острой болью, как будто метка знала его. Узнавала. Радовалась. Требовала, чтобы хозяйка подошла и поклонилась. Лола не поклонилась. Она сидела и пыталась не дышать. Он остановился у ближайшей к ней секции. Запретной секции. Там, где хранились книги, от которых у нормальных людей шла носом кровь, а у ненормальных — расширялись зрачки. Он провёл пальцем по корешкам, выбрал одну — старую, в кожаном переплёте с металлическими уголками — и открыл её прямо в руках, не садясь за стол. Лола смотрела на его профиль. Чёткий, почти античный. Скулы, которые можно лепить из мрамора. Нос с лёгкой горбинкой. Губы, которые умели только фальшиво и только перед убийством. Ей бы хотелось ещё около часа рассуждать о том, что он здесь делает, какие у него мотивы, и может, так и должно быть — они случайно перевернули весь сюжет, и теперь Том Реддл не Тот-Кого-Нельзя-Называть, а просто красивый староста, который любит читать всякую дрянь. Но времени не было. Метка начала жечь. Не так, как прошлой ночью — не резко, не с хрустом в суставах. Иначе. Глубже. Как будто кто-то нагревал иглу не снаружи, а изнутри, из-под кожи, прожигая вену за веной. Лола закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. В глазах потемнело — не от боли, от паники. Организм подсказывал, что нужно делать, лишь бы выжить. А нужно было встать, подойти к нему и всё рассказать. Но ноги не слушались. Слушался только мозг, и то наполовину. Одна половина кричала: «Сиди тихо, не дыши, он не заметит, он уйдёт, ты будешь жить». Вторая половина, более тихая, но более настойчивая, шептала: «Он уже знает. Он всегда знает. Вставай». Реддл закрыл книгу. Повернул голову. Не резко — плавно, как поворачивается хищник, который засёк движение в кустах и теперь решает, стоит ли тратить на это время. Он пошёл вдоль шкафов. Не к ней — просто вдоль, но с каждым его шагом метка горела всё сильнее. Лола поняла, что если сейчас не встанет, то руку действительно оторвёт — не магия, так она сама, лишь бы прекратить эту боль. Она встала. Как можно тише. Руками держалась за юбку, чтобы ткань не издала ни звука. Колготки скользили по каменному полу, туфли замерли в миллиметре от плинтуса. Она стояла за углом шкафа, не дыша, не моргая, чувствуя, как дрожь стекает по телу, как густой сироп. Но Том услышал. Том услышал и увидел всё, что Лола желала скрыть. Он просто остановился напротив её шкафа, не заглядывая за угол, и сказал: — Выходи. Один тихий, спокойный, вежливый голос. Без угрозы. Без давления. Так говорят с ребёнком, который спрятался во время игры в прятки и теперь не понимает, что его уже нашли. Лола не вышла. Она ущипнула себя за руку. Больно. Реально. Щипок не сработал. Она ущипнула ещё раз, сильнее, до белого следа. Ничего. Мир не рассыпался, не поплыл, не сменился на коттедж у моря или больничную палату. — Если ты не выйдешь сейчас, — снова сказал Реддл, и в его голосе появилась лёгкая, почти ласковая насмешка, — мне придётся зайти самому. А я не люблю заходить в чужие углы. Лола выдохнула. Сделала шаг. Второй. Обогнула шкаф и оказалась перед ним. Он был выше, чем она ожидала. И ближе. И реальнее. На рубашке — ни одной лишней складки, галстук завязан идеально, манжеты застегнуты на серебряные запонки с крошечными змеями. Лицо — спокойное, даже приветливое. Но глаза. Глаза были как два колодца, в которых не видно дна. Лола встретилась с ним взглядом. Дышать стало еще тяжелее. — Кто ты? — спросил Реддл. Лола молчала. Язык прилип к нёбу. Метка на левой руке пульсировала в такт сердцу — бум-бум-бум, как секундная стрелка перед взрывом. — Я жду, — напомнил он. Он стоял в трёх шагах от неё, заложив руки за спину. Поза человека, который никуда не торопится, потому что время работает на него. Свет от единственного окна — узкого, зарешеченного, — падал на его лицо полосами, делая его похожим на негатив фотографии: тёмные впадины под глазами, тёмные тени под скулами, тёмная линия губ, которая не улыбалась, но и не хмурилась. Она открыла рот. Закрыла. Потом, сама не зная зачем, выдавила: — Разве твоё имя можно называть вслух? Голос прозвучал хрипло, чужим — будто не она говорила, а кто-то другой, кто застрял у неё в горле и теперь пытался выбраться. Лола тут же пожалела об этих словах. Они вырвались не потому, что она хотела их сказать. А потому, что молчать было страшнее. Реддл замер. Не дёрнулся, не изменил позы — просто перестал двигаться вообще. Как змея, которая почуяла тепло и теперь решает, стоит ли разворачиваться или можно пока полежать, накапливая силу. Его глаза — тёмные, глубокие, с тем маслянистым блеском, который бывает у воды в стоячем пруду — сузились на долю миллиметра. Лола поняла, что спалилась. Не потому, что сказала что-то умное. А потому, что задала вопрос, который в этом мире не задают. — Забавно, — сказал он после долгой паузы. В его голосе появилось что-то новое — не любопытство, не угроза. Оценка. Как у антиквара, который нашёл на блошином рынке вещь, стоящую в сто раз дороже, чем за неё просят. — Ты произносишь это так, будто боишься не имени, а того, что за ним стоит. Том сделал шаг вперёд. Один. Мягкий, бесшумный — туфли на тонкой подошве не издают звука на каменном полу. Лола не отступила — потому что за спиной был шкаф, и отступать было некуда. — Ты знаешь, кто я, — продолжил он. Это был не вопрос. Он констатировал факт, как врач констатирует смерть: без эмоций, без сомнений, просто глядя на неподвижное тело. — Ты знаешь, и ты испугалась. Не моего лица. Не моего голоса. А того, что я могу сделать. Он наклонил голову, рассматривая её так, как рассматривают насекомое перед тем, как снять с него крылья. — Любопытно. Его рука потянулась к внутреннему карману мантии. Плавно, без спешки — как будто он достаёт носовой платок, чтобы подать упавшей даме. Лола знала, что там. Палочка. Тисовая, из неизвестного дерева, с сердцевиной из пера феникса. Та палочка, которая убивала. Которая разделила душу на семь частей. Которая сейчас была в двадцати сантиметрах от её сердца. Ришар закрыла глаза. В темноте под веками заплясали оранжевые круги — отпечатки магического света, который горел в лампах библиотеки. Она подумала о Гате. О том, что сестра, вероятно, сейчас трёт Драко Малфоя за грудки в его собственной спальне, и понятия не имеет, что Лола стоит на пороге смерти в компании человека, которого в её мире называют просто «Тот-Кого-Нельзя-Называть», а в этом мире пока ещё называют «прилежный староста с отличными манерами». — Открой глаза, — услышала она. Лола почувствовала, как он наклонился ближе. Воздух между ними сжался, стал плотным, как перед грозой. Пахло от него старыми чернилами, дорогим табаком и чем-то ещё — металлическим, остро пахнущим, как кровь за час до того, как её прольют. Она не хотела открывать глаза. Но веки предали её. Дрогнули. Разомкнулись сами собой — предательский рефлекс, который невозможно контролировать, когда кто-то стоит в шести сантиметрах от твоего лица и требует смотреть. Том стоял в полушаге. Его тёмные глаза смотрели прямо в её — без намёка на улыбку, без той вежливой маски, которую он надевал для преподавателей и однокурсников. Под маской оказалось ничего. Пустота. Такая плотная, что можно было порезаться. — Сейчас я убью тебя.