Глава 5. Как соблазнить психопата?

Искусство соблазнения — вещь затратная и требующая опыта. Но нужен ли этот опыт, если ты продвинулся на девять лет вперед, пока остальные застряли в двадцатом веке? Ты умеешь обращаться со своим и чужим телом так, как никто здесь не умеет. Ты видела сотни фильмов, читала десятки взрослых книг и журналов для юных обольстительниц. А значит, в прошлом веке ты можешь смело называть себя гуру соблазнения. Только если ты не пытаешься соблазнить психопата. Но если уж такая необходимость выпала — приходится импровизировать. Как близняшки Ришар. Сейчас, например, младшая Ришар заперта в комнате со Слизеринским Пожирателем, приставившим палочку к ее горлу. — Вряд ли тебе станет больно, — сказал Малфой. Другая его рука — та, что не сжимала палочку, — скользнула в её волосы. Пальцы двигались медленно, почти нежно, перебирая тёмные пряди, как будто он гладил кошку, которую собирался утопить. Жест не сочетался ни с ситуацией, ни с выражением его лица — испуганного, злого, потерянного. Быть может, стабильность — это пик его паники. Руки дрожали. Зрачки расширились так, что серой радужки почти не осталось, словно он запер себя в тёмной комнате без окон и теперь пытался нащупать выход. — Уже убивал кого-то? — спросила Гата. Голос у неё не дрожал. Это было единственное, что она сейчас контролировала. — Нет, — ответил Драко. Слова выходили сухими, ломкими, как старая бумага. — Я и не хочу. Но придётся. Как только я выпущу тебя, ты выбежишь из башни и сдашь меня Министерству. А я этого не хочу. И сам факт того, что я говорю это тебе — уже предвещает твою смерть. Он говорил так, будто убеждал сам себя. Будто репетировал речь перед зеркалом, а теперь проверял, насколько убедительно звучит. — А если я не расскажу? — Гата медленно, очень медленно подняла свободную руку. Драко не остановил её. Следил за движением, но не реагировал — как кролик перед удавом, который замер, не понимая, что опасность уже рядом. Её пальцы коснулись края его рубашки. Ткань под пальцами оказалась тонкой, дорогой, чуть влажной от пота. Она подцепила край, потянула вверх — открывая полосу бледной кожи на предплечье. Там, где у неё самой под рукавом пряталась точно такая же чернота. Метка. Идентичная. Череп, змея, та же самая линия, тот же самый ужас, выжженный на коже. — Если я скажу, что хочу быть такой же? — закончила она. Драко замер. На секунду — крошечную, невесомую — его лицо потеряло всю надменность, всю злость, всю ту броню, которую он выстраивал годами. Остался просто мальчишка. Испуганный. Сбитый с толку. Который только что понял, что убивать, возможно, не придётся. А потом эта секунда прошла. — Ты лжёшь, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Лжешь. Я не знаю, откуда ты знаешь про метку. Не знаю, зачем ты здесь. Но я знаю одно: ты врёшь так же хорошо, как я. Он снова зажал ей рот ладонью. На этот раз сильнее — так, что зубы впились в губу изнутри, и Гата почувствовала вкус металла. Палочку он поднёс ближе — вплотную к горлу, к ямочке между ключицами, где бился пульс. Ещё чуть-чуть — и пойдёт кровь. Не магическая, не ритуальная. Обычная человеческая кровь. Гата попыталась отодвинуть его руку. Дёрнула запястьем — бесполезно. Он был сильнее. Не намного, но достаточно, чтобы держать её прижатой к кровати, не давая ни выскользнуть, ни ударить, ни даже пошевелиться. Она увидела, как он приоткрыл рот. Губы дрожали. Он не хотел этого делать. Но собирался. Потому что считал, что выхода нет. Потому что отец научил его: лучше убить первым, чем жалеть потом. И тогда Гата резко дёрнула себя за рукав. Ткань затрещала. Пуговица отскочила, стукнулась о стену и покатилась по полу, теряясь где-то под кроватью. Рукав задрался до локтя, открывая левое предплечье. Там, на бледной коже, пульсировала метка — такая же, как у него. Череп. Змея. Та же линия, тот же изгиб, та же чернота, которая жила своей жизнью. Драко посмотрел на её руку. Потом на свою. Потом снова на её. — Откуда это у тебя? — повторил Драко. Палочка у её горла больше не давила — просто лежала на коже, как забытая вещь. Гата не ответила. Она просто смотрела ему в глаза, ждала, считала удары его пульса — бешеные, хаотичные, как у загнанного зверька. И в какой-то момент поняла: он не выстрелит. Не сможет. Не потому, что добрый. А потому, что запутался. Потому что её метка сломала ему всю картину мира, где он был особенным, избранным, единственным молодым пожирателем в этой школе. Она взяла его палочку. Медленно. Аккуратно. Палец за пальцем, освобождая тёмное дерево из его хватки. Драко не сопротивлялся — смотрел, как загипнотизированный, как будто его рука перестала принадлежать ему в тот момент, когда он увидел череп на её предплечье. Потом Гата выбралась из его цепей. Не резко — плавно, как кошка, которая знает, что хозяин её не удержит. Села на кровати, поправила юбку, которая задралась до середины бедра, и направила его же палочку на него. Теперь Гата вела игру. И Драко обязан подчиняться её правилам. — Снимай рубашку, — сказала она. Голос больше не дрожал. — Хочу увидеть, нет ли у тебя других знаков. Драко замер. Смотрел на неё, потом на палочку в её руке, потом снова на неё. — Каких ещё… — Снимай, — перебила Гата. Тихим голосом, от которого по позвоночнику бегут мурашки. Драко приоткрыл рот, чтобы что-то сказать — может, оскорбить, может, отказаться, может, спросить, имеет ли она вообще право им командовать. А потом, смирившись с возможными последствиями — или, может быть, наоборот, предвкушая их, — стал стягивать с себя ткань. Рубашка поползла вверх. Сначала Гата увидела его живот — плоский, с едва намеченными мышцами, бледный, как и всё, что связано с Малфоями. Потом грудь — шире, чем казалось под одеждой, с твёрдыми ключицами, которые хотелось тронуть. Потом плечи — не качковые, не перекачанные, а просто мужские, правильные, с чёткими линиями, которые рисовала природа, а не тренажёрный зал. Ни шрамов. Ни меток. Ничего. Только гладкая бледная кожа, по которой хотелось провести пальцами и проверить, правда ли она такая холодная, как кажется. Гата была рада своему визиту. Хотя, конечно, она наверняка будет вспоминать его попытку убийства как что-то увлекательное. Лет через десять. За бокалом вина. В компании психотерапевта. — Хочу убедиться, что ты тоже чиста, — вдруг сказал Драко. Голос его сел, стал ниже, хриплее. В глазах — уже не паника, не злость. Что-то другое. Тёмное. Голодное. Гата не стала спорить. Теперь, когда придуманные правила придуманной игры стали реальны, она наконец вошла в роль. Положила палочку на кровать — медленно, демонстративно, показывая, что не боится. Что доверяет. Что у неё нет оружия, кроме её тела и языка. Драко перехватил палочку. Движение резкое, собственническое — как будто он вернул себе не просто кусок дерева, а контроль над ситуацией. — У нас что, эстафета? — спросила Гата, осознавая, что это может быть его очередной ход. Или её проигрыш. Или то, ради чего она сюда пришла, сама того не понимая. — Раздевайся, — сказал Драко. Казалось, что если в этот момент можно было заглянуть в голову младшей Ришар, сцена бы стала слишком взрослой для любого печатного издания. Потому что там, в этой голове, не было страха. Не было сомнений. Был только холодный расчёт, перемешанный с таким жаром, что он плавил все предохранители. Гата расстегнула первые две пуговицы на рубашке. Потом третью, четвёртую. Ткань разошлась, открывая ключицы, шею, верхнюю часть груди — ту, что скрывало чёрное кружево. Она стянула рубашку с плеч и кинула её туда, где на полу уже лежала его — две белые тряпки, переплетённые, как их владельцы через пару минут. — Ещё, — сказал Драко. Голос его звучал ровно, но пальцы, сжимавшие палочку, побелели. — Там ничего нет, — произнесла Гата, глядя на кружево, которое держалось на одной застёжке. Она не врала. Там действительно ничего не было. Ни меток, ни шрамов, ни татуировок, о которых он мог бы доложить отцу. — А я всё же проверю, — ответил Драко. Палочку он не опустил. Но другой рукой — свободной, той, что ещё минуту назад гладила её волосы, — потянулся к её спине. Пальцы нащупали ремешок, пробежались по крючкам с опытом, который никак не вязался с образом книжного мальчика-девственника, боящегося женского тела. Застёжка щёлкнула. Кружево ослабло. Драко стянул лямки с её плеч — медленно, почти торжественно, как фокусник, который снимает скатерть со стола, оставляя посуду нетронутой. Ткань упала. Грудь у Гаты была небольшой — не мальчишеской, нет, просто аккуратной, едва умещающейся в ладонь. На румяной коже, ещё хранившей следы от кружевных лямок, выступили мурашки — не от холода, от напряжения. — Холодно, да? — спросил Драко, глядя на её грудь. Он кинул палочку на пол. Звук получился глухой — дерево стукнулось о толстый ковёр и откатилось куда-то под кровать, потеряв всякое значение. А потом его тело двинулось к чужому. Поцелуй начался не с губ. Сначала Драко опробовал её рот кончиками пальцев — провёл по нижней губе, надавил, заставил приоткрыться. Потом наклонился сам. Его губы оказались влажными, горячими, неумелыми — но не от неопытности, а от спешки, от жадности, от того, что он боялся, что она исчезнет, если он не возьмёт своё прямо сейчас. Он облизал её губу — свою, чужую, неважно, — и Гата почувствовала солёный привкус крови, той самой, что выступила, когда он зажимал ей рот. Потом он навис над ней, и его пряди упали на лоб, закрывая глаза, делая лицо почти человеческим — без маски, без надменности, без той стены, которую он выстраивал годами. Сердце их билось почти в один ритм. Губы то и дело смыкались, размыкались, снова искали друг друга — жадно, отчаянно, как будто они целовались не в спальне башни старост, а на краю обрыва, и поцелуй был единственным, что удерживало их от падения. Языки переплетались, дразнили, отступали, возвращались снова. Гата чувствовала его дыхание — горячее, рваное, с привкусом кофе и паники, которая никуда не делась, просто сменила форму. Рука Драко скользнула ей на талию, потом ниже, к поясу юбки. Пальцы чертили линии от бедер к началу чулок — там, где тонкая резинка врезалась в кожу, оставляя розовые полосы. Он пробирался под ткань, гладил румяную кожу, сжимал, отпускал, снова сжимал — как будто проверял, настоящая ли она, не исчезнет ли под пальцами, как дым. Гата уперлась коленом в его выпирающую часть брюк. Надавила — не сильно, но достаточно, чтобы он понял: она не просто лежит и принимает. Она тоже здесь. Тоже хочет. Драко прямо в губы издал хриплый стон — низкий, горловой, как у зверя, которого прижали к стене, но он всё ещё не уверен, будут ли его бить или гладить. Запрокинул голову наверх, открывая шею — бледную, с выступающим кадыком, который ходил ходуном. Вторая его рука потянулась к её белью. Ткань под пальцами оказалась влажной — Гата почувствовала это раньше, чем он, но когда его пальцы надавили, массируя сквозь кружево, она поняла, что он тоже заметил. — Ты… — начал он, но не закончил. Потому что его губы снова нашли её, и слова стали не нужны. Тем временем, этажами ниже, не было даже намёка на подобное. Библиотека подземной башни хранила молчание, которое не нарушал ни один стон, ни один шепот, ни один вздох удовольствия. Только шорох страниц, только скрип половиц, только тяжёлый взгляд тёмных глаз, в которых отражалась девушка со светлыми волосами, прижатая спиной к книжному шкафу. Лола смотрела на Тома Реддла и думала о том, что у её сестры сейчас всё явно лучше, чем у неё. Потому что Драко Малфой, каким бы мудаком он ни был, хотя бы не пытался убить Гату с выражением лица учителя, который ставит двойку за несданный реферат. — Ты… действительно хочешь убить меня? — переспросила Лола, оборачиваясь в профиль, лишь бы быть дальше от палочки, которая всё ещё висела в воздухе между ними, как маятник, отсчитывающий последние секунды. Она не смотрела ему в глаза. Потому что знала: в глаза Тому Реддлу смотрят только самоубийцы и дураки. Себя она пока не причисляла ни к тем, ни к другим. — Я не только хочу. Я нуждаюсь в этом, — тихо сказал он. В его голосе не было злобы. Не было торжества. Только спокойная, ледяная уверенность человека, который убивал уже столько раз, что перестал считать. Как будто смерть для него была не событием, а инструментом — отвёрткой, молотком, чем-то, что берут в руки, когда нужно починить сломавшийся механизм. — Перед смертью можешь назвать своё имя, — добавил он. — Так я буду знать, кого убиваю. Лола подумала: «Гата бы на моём месте сказала что-нибудь остроумное. Что-нибудь, от чего он бы задумался на секунду, а потом всё равно убил, но с улыбкой». Лола не умела быть остроумной под дулом палочки. Она умела только выживать. — Лола Ришар, — сказала она. — Лола… Лола, — проговорил Том, проворачивая язык в ощутимости вкуса её имени. Он пробовал его на вкус, как пробуют вино перед тем, как заказать целую бутылку. Или яд — перед тем, как плеснуть в чужой бокал. Имя понравилось ему — Лола поняла это по тому, как чуть дрогнули уголки его губ. Не улыбка. Так, намёк на неё. Обещание, которое никогда не будет исполнено. — Хочешь узнать, как разделить свою душу на семь частей? — спросила Лола, не давая ему продохнуть. Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать. Выплюнула их как заклинание — в отчаянии, в надежде, что это сработает, что он остановится, что он хотя бы задумается. — Я могу помочь с этим, — добавила она, хотя понятия не имела, как вообще можно помочь человеку разорвать собственную душу на куски. В книгах, которые она читала, это всегда было одиноким занятием. Как самоубийство. Как смерть. Том замер. Не вздрогнул — замер. Как хищник, который услышал в кустах не просто шорох, а нечто, что может быть либо добычей, либо угрозой. Палочка в его руке дрогнула — в первый раз за весь разговор. — Твоя помощь не изменит последствий, — проговорил он. Но от помощи не отказался. Он опустился на корточки, поднимая с пола книгу, которую Лола сбила плечом, когда вжималась в шкаф. Старый кожаный переплёт, металлические уголки, заржавевшие от времени. На обложке — вытисненные золотом буквы, складывающиеся в слово, которое Лола не решилась бы прочитать вслух даже в шёпот. — И я уже знаю, как это сделать, — добавил Том, открывая книгу на нужной странице. Пальцы его пробежались по строчкам, написанным таким мелким почерком, что Лола не смогла бы разобрать ни слова, даже если бы стояла вплотную. Лола замерла. Попыталась сложить пазлы между собой. То, что он сказал, не складывалось. Не стыковалось. Не совпадало с той картинкой, которая была у неё в голове. Том Реддл не должен был знать о крестражах на шестом курсе. Он должен был открыть эту книгу впервые, должен был читать, затаив дыхание, должен был упиваться каждым словом, как наркоман — дозой. А он смотрел на страницы так, будто перечитывал любимое место в сотый раз. Будто проверял, не изменилось ли что-то. — Ты… — начала Лола и запнулась. — Я вернулся, — сказал Том. Просто. Без пафоса. Без театрального жеста. Как говорят «я вернулся из магазина» или «я вернулся с работы». Будто путешествие во времени было для него таким же обыденным делом. — Я прожил всё. Поражение в войне. Смерть от рук Гарри Поттера — мальчишки, который даже палочку толком держать не умел. Падение культа, который я строил десятилетиями. Всё это было. А потом я открыл глаза — и я здесь. В своей старой комнате. В своём старом теле. За столом, за которым писал домашние работы по трансфигурации. Он говорил спокойно, даже скучающе. Как будто пересказывал сюжет фильма, который уже надоел. — Я решил всё изменить, — продолжил он. — На этот раз я не проиграю. Я знаю, кто предаст, кто останется верен, кто умрёт первым, кто — последним. Я знаю каждую ошибку, которую совершил, и каждую ошибку, которую совершат мои враги. Он закрыл книгу. Посмотрел на Лолу. — Но есть проблема, — сказал он. — Реальность изменилась. Лола почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Не тот холодок, который бывает от страха. Другой. Тот, который бывает, когда ты понимаешь, что сейчас услышишь о себе что-то такое, после чего уже не сможешь жить как раньше. — Ты изменила её, — сказал Том. — Я не знаю, откуда ты взялась. Не знаю, как ты здесь оказалась. Не знаю, почему тебя нет ни в одном из моих воспоминаний о прошлой жизни. Но ты здесь. И это меняет всё. Он сделал шаг вперёд. Лола снова вжалась в шкаф — там, где дерево встретилось с камнем, и ни сантиметра свободного пространства. — Я не знаю, кто ты, Лола Ришар, — сказал он. — Но я знаю одно: ты либо станешь моим самым ценным союзником. Либо моим самым опасным врагом. Лола раздумывать не стала. Ей нечего было сказать — слова закончились ещё на прошлой минуте. Оставалось только действие. Она резко дернула себя за рукав. Пуговица отскочила — вторая за сегодня. Ударилась о стену и покатилась куда-то в темноту, туда, где пыльные книги хранили секреты, которые никто не должен был узнать. На левом предплечье, на бледной коже, пульсировала метка. Череп. Змея. Та самая. Его метка. — Беллатриса дорожит мной, — сказала Ришар, исподлобья глядя на будущего убийцу. Она позволила себе вздохнуть. Только один раз — глубоко, так, чтобы лёгкие наполнились пыльным воздухом библиотеки, смешанным с запахом его одеколона. Реддл позволил себе коснуться её. Пальцы оказались тёплыми. Не ледяными, как она себе представляла, читая книги о тёмных волшебниках. Не горячими. Просто тёплыми — как у живого человека, который недавно держал кружку с чаем. Он провёл по её предплечью от запястья до локтя, останавливаясь на каждом сантиметре, изучая чужую плоть, на которой была выжжена его собственная символика. Пальцы его водили от начала метки к концу, иногда надавливая на кожу — проверяли, не чернила ли это, не татуировка, не дешёвая подделка. Лола чувствовала каждое прикосновение. Каждое. От них хотелось то ли отстраниться, то ли, наоборот, податься вперёд, чтобы он трогал сильнее, увереннее, чтобы его пальцы оставляли следы не только на коже, но и где-то глубже. — А как ты хотела мне помочь? — вдруг сказал он, отменяя сказанное им ранее. Голос его изменился. Стал мягче. Почти участливым. Как у продавца в дорогом магазине, который спрашивает «чем я могу вам помочь?», хотя на самом деле ему плевать, уйдёте вы с покупкой или без. Лола поняла: он проверяет. Он всегда проверяет. Даже когда уже решил, что оставит её в живых — хотя бы на время, — он проверяет, не ошибся ли. — Я найду тебе семь жертв, — сказала она. Слова дались тяжело. Не потому, что она боялась — потому что понимала: это не игра. Это не шутка. Она только что предложила Тому Реддлу помощь в убийстве семи человек. И он всерьёз рассматривал это предложение. — Шесть, — поправил он. — Что? — переспросила Лола, хотя поняла сразу. Поняла ещё до того, как он открыл рот. — Седьмой будешь ты, — сказал Том. Он улыбнулся. Не широко — уголками губ, той самой улыбкой, которая заставляла людей отдавать ему свои секреты, а потом и жизни. В этой улыбке было всё: обещание, угроза, восхищение её дерзостью и уверенность в том, что она никуда не денется. Том развернулся. Зашагал прочь — неспешно, как хозяин, который закончил разговор с прислугой и теперь идёт заниматься более важными делами. Но на выходе остановился. — Приходи в полночь, — сказал он, не оборачиваясь. — С человеком. — Ну и пиздец, — прошептала Лола, глядя на исчезающий силуэт врага. Она стояла, прижавшись спиной к книжному шкафу, чувствуя, как холодный каменный пол высасывает все тепло. Кто бы мог подумать, что Лола Ришар станет помогать местному культисту убивать студентов академии?