Глава 6. Помочь Пожирателю - стать Пожирателем.

В каждом плохом рассказе есть своя мораль, которую кто-то тащит за собой всю жизнь, как мешок с кирпичами — не потому, что кирпичи нужны, а потому, что страшно оставить их на обочине и пойти дальше с пустыми руками. В мире магии эта мораль звучит особенно пафосно: раз ты волшебник — значит, должен защищать таких же волшебников, как ты сам. Кровь, магия, братство, великое предназначение — всё то, от чего у нормального человека сворачивается желудок, а у больного — разворачиваются крылья. Лола твёрдо решила: ей следует убить Тёмного Лорда. Разумеется, прежде чем он решит убить её. Она никогда никого не убивала. Даже когда очень хотелось. В обычном мире за убийство ей грозила тюрьма и трёхразовое питание в приятной компании убийц и маньяков. В мире магии всё серьёзнее: вечный холод в башне Азкабана, где вместо трёхразового питания — трёхразовый поцелуй с дементорами, высасывающими не только слюни, но и всё хорошее, что успело накопиться за день. Однако была одна проблема. Лола Ришар до сих пор была убеждена, что она под трипом. Простецкая массовая галлюцинация, о которой она читала ещё в колледже, — бывает же такое, когда группа людей одновременно вдыхает что-то не то и начинает видеть одно и то же. А значит, и Азкабан будет галлюцинацией. И Том Реддл — галлюцинацией. И метка на руке, которая до сих пор саднила, когда она думала о нём, — тоже, вероятно, галлюцинацией. Просто очень навязчивой. Казалось бы, исходя из её логики, она могла спокойно доверить свою жизнь и смерть психопату, назвавшемуся Тёмным Лордом, повелителем всех повелителей или просто тупым убийцей с комплексом величия. Какая разница, что происходит в мире, который ты выдумала? Но Лоле не нравился этот вариант. Где-то в глубине души — там, где заканчиваются рациональные доводы и начинается холодный липкий страх — она всё же держала вариант с перемещением её тела в параллельную реальность с красивыми мальчиками-волшебниками. Просто не хотела верить в это раньше срока. Потому что если поверить — придётся признать, что она действительно здесь. Что её действительно чуть не убили в библиотеке. Что её действительно втянули в культ, из которого нет выхода, кроме как через смерть или соучастие. А это слишком тяжело для субботнего вечера, когда в любом нормальном мире ты должна лежать на диване в пижаме и смотреть глупое кино, периодически отмахиваясь от сестры, которая пытается стащить у тебя попкорн. В ту же субботу, когда вечер сменялся ночью — за окнами подземной башни вода стала темнее, а рыбы попрятались в водоросли, будто чувствовали, что происходит что-то неладное, — Лола чётко поставила себе цель: найти помощника, ворваться в башню старост и убить Тома Реддла собственными руками. Точнее, палочкой. Потому что голыми руками убивать Тёмного Лорда — это даже для неё перебор. Именно поэтому около трёх часов она просидела в гостиной Слизерина с методичками для юных волшебников, которые выпросила у пуффендуйки с четвертого курса. Потом снова посетила запретную секцию — на этот раз не прячась, а нагло, как будто имела на это полное право, — и изучила заклинания для юных убийц. Их оказалось не так много, как она ожидала. Магия, видимо, предполагала, что убивать ты будешь либо во взрослом возрасте, либо вообще не будешь, а если будешь — то как-нибудь сам разберёшься, без методичек. Самым смертельным заклинанием, которое она смогла найти в открытом доступе, оказалось «Круциатус» — заклинание пытки. Говорили, что в умелых руках и при должной силе намерения оно способно свести с ума от боли. Лоле, конечно, было далеко до настоящего Пожирателя смерти, но даже её слабая, неуклюжая попытка вызывала бы у жертвы судорожный выдох и расширенные от ужаса зрачки. Не фатально, но мгновенно ломает волю. Лола решила, что для начала сойдёт. И снова вопрос: кто же станет этим помощником? — Я? — Гата почти прокричала это, сидя на кровати в сером мешковатом свитере, который явно был на два размера больше. Свитер принадлежал Малфою — Лола узнала вышитую змею на воротнике, хотя Гата не призналась, откуда он у неё. Брюки, тоже мужские, слишком широкие в бёдрах и длинные в ногах, были подвёрнуты в несколько слоёв. Гата выглядела так, будто только что ограбила гардероб слизеринского старосты и теперь примеряла добычу. — Хочешь, чтобы ёбаный Лорд Дрондолот убил меня сразу же, как увидит на пороге? — Во-первых, не «Дрондолот», а Волан-де-Морт, — поправила Лола, застёгивая платье. Короткое, чёрное, с высоким воротником-стойкой и без рукавов — чтобы ничего не мешало двигаться. Атлас холодил кожу, напоминая, что она вообще-то собирается на убийство, а не на свидание. Поверх платья — мантия Слизерина, тёмно-зелёная, с серебряной вышивкой на воротнике, надетая внакидку, чтобы в любой момент можно было сбросить и не путаться в полах. Длинные рукава мантии скрывали метку — ту самую, которая пульсировала каждый раз, когда Лола думала о Томе. — А во-вторых, да. И он не убьёт тебя. А если убьёт, то ты просто проснёшься в пыльном камине, захлёбываясь остатками водки, и будешь ржать над тем, какой дурацкий сон тебе приснился. Гата не засмеялась. Не потому, что шутка была плохой — шутка была отчаянной, и они обе это знали. Она сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрела на сестру так, будто видела её в последний раз. — А я не хочу просыпаться, — сказала Гата тихо. Не капризно — спокойно, как констатируют факт, который нельзя изменить. — Лола, три часа назад я занималась сексом с Драко Малфоем. Ты действительно хочешь лишить меня повторной возможности? Лола замерла с застёгнутой на половину мантией. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты только что пришла от него? — Я пришла от него час назад. Полчаса из них я отмывалась в душе. Ещё полчаса — переваривала то, что случилось. И теперь ты хочешь, чтобы я пошла с тобой убивать Тёмного Лорда, который, по твоим же словам, вернулся из будущего и теперь хочет править миром? — Да, — сказала Лола. — Именно это я и хочу. Она подошла к сестре, села рядом на кровать. Пружины скрипнули под их общим весом — весом двух девчонок, которые три дня назад пили водку в коттедже у моря и понятия не имели, что такое крестражи и Круциатусы. — Я не стану повторять свой план, — сказала Лола. — Ты знаешь, что он не успеет даже палочку на тебя направить. Гата выдохнула. Долгий, тяжёлый выдох, как у человека, который только что решил спрыгнуть с обрыва в воду, но всё ещё стоит на краю и смотрит вниз, пересчитывая камни. Она встала. Подошла к письменному столу — тому самому, дубовому, с резными змеями на ножках, который стоял у окна. Открыла ящик. Внутри лежали пергаменты, чернильница, несколько засохших перьев и карандаш. Она взяла чистый лист пергамента. Написала на нём своим корявым почерком — тем самым, который Лола узнала бы из тысячи, потому что он был единственным, кто писал букву «д» как печатную, а не прописную, назло всем учителям, — номер своего телефона. Тот самый, маггловский, который не работал в этом мире, потому что вышек сотовой связи здесь не существовало и, возможно, никогда не появится. Под номером — короткая подпись: «Позвони через девять лет». Гата сложила пергамент пополам, потом ещё раз, потом ещё, пока не получился маленький плотный квадрат. Положила его в ящик стола — туда, где хранились старые квитанции из Хогсмида и засохшие леденцы, которые она стащила со сладкого стола в Большом зале. — Если меня убьёт Том, — сказала Гата, закрывая ящик и поворачиваясь к сестре, — ты должна передать эту записку Драко. Перед тем, как Реддл и тебя грохнет. Или не грохнет — с тобой он, может, и повежливее будет. Так и наступила полночь. В подземной башне часы пробили двенадцать раз — глухо, как удары сердца перед смертью. Лола стояла у выхода, пересчитывая удары, пока последний не затих где-то в коридорах, съеденный каменными стенами и толщей воды за окнами. Гата, всё ещё в свитере Малфоя, поправила воротник и кивнула. Первая часть плана была готова: найти человека, прийти ко времени в башню старост и ждать у комнаты на четвёртом этаже с табличкой «Том Марволо Реддл». Табличка оказалась медной, с выгравированными буквами, которые поблескивали в свете факелов, как глаза кота в темноте. Лола прочитала имя три раза, пока ждала. Марволо. Дверь он открыл не сразу. Сначала за ней послышалось движение — тихое, почти бесшумное, но Лола уловила скрип половиц под чужими шагами. Потом — пауза. Словно он замер у двери, прислушиваясь к их дыханию, считая вдохи, решая, впускать или добить через замочную скважину. Потом снова шаги — медленные, уверенные. Словно он готовил убийственное орудие для сокрушения не только Гаты, но и всей башни. Дверь открылась. Том стоял на пороге в белой рубашке с расстёгнутым воротом — небрежно, но так, что было ясно: эта небрежность просчитана до миллиметра. Волосы чуть влажные, как будто он только что умывался. В руке — палочка. Не нацеленная, просто зажатая между пальцами, как сигара. Но Лола знала: он может поднять её и произнести заклинание быстрее, чем она успеет моргнуть. — Ты опоздала на три минуты, — сказал он, глядя на Лолу. Голос спокойный, даже скучающий. Как у преподавателя, который ставит «неуд» и идёт пить кофе. — Ты не открывал три минуты, — ответила Лола, заталкивая внутрь сестру. Она не спрашивала разрешения. Просто шагнула вперёд, увлекая Гату за собой, как буксир — баржу. В комнате пахло старыми чернилами, дорогим табаком и ещё чем-то сладковатым, приторным — как от трав в коттедже. Лола узнала этот запах. Он преследовал её с первого дня. Том закрыл дверь. Не спеша. Не щёлкнул замком — просто прижал ладонью, давая понять, что выход не заблокирован, но и не нужен. Потом перевёл взгляд на Гату. И замер. — Вы похожи, — проговорил он, глядя на младшую из Ришар. Не спрашивал — констатировал. Как учёный, который заметил закономерность и теперь проверяет, верна ли гипотеза. — Все так говорят, — ответила Гата. Голос не дрожал. Лола мысленно поставила сестре плюс. — Труди помешана на смерти. Хочет проверить, каково это. — О-очень хочу, - младшая выдавила улыбку — кривую, неуверенную, но вполне убедительную для того, кто не знал её так, как знала Лола. Новое имя, новый диагноз, новая роль. Гата вживалась в неё как в чужое платье — тесновато, но сойдёт. Том кивнул. Медленно, как судья, выносящий приговор. Потом указал палочкой на стул — старый, деревянный, с высокой спинкой, стоявший у письменного стола, заваленного пергаментами и раскрытыми книгами. — Садись, — сказал он Гате. Жертва села. Спина прямая, руки на коленях, ноги вместе — как на школьной линейке, когда вызывают к доске, а ты не выучил урок и надеешься, что пронесёт. Том достал палочку. Не резко — плавно, как фокусник, который показывает публике, что в рукавах ничего нет. Направил на Гату. И замер. Чёрт, никто не думал, что он сделает это так быстро. Реакция сестер доказала эту гипотезу. Гата подняла брови так, что они чуть не взлетели к линии волос, превратив лицо в маску искреннего, почти детского удивления. А рука Лолы нырнула в карман мантии — туда, где должна была лежать палочка. Где по плану должна была лежать палочка. Где, мать её, по плану была палочка. Пусто. Лола похолодела. Не от страха — от осознания того, что она только что совершила самую идиотскую ошибку в своей жизни. А она совершала их много. Но эта была королевской. Почти исторической. Гата чуть приоткрыла рот и беззвучно выдохнула что-то вроде «пш-пш-пш», привлекая внимание сестры. Лола перехватила её взгляд. Том заметил. Он всегда замечал. Он, чёрт возьми, замечал даже то, чего не происходило, потому что его паранойя работала на три шага вперёд. — Вы что-то задумали? — произнёс он, оборачиваясь. Не громко. Не зло. Почти заинтересованно. Как будто они были подопытными кроликами, которые вдруг начали делать что-то не по инструкции, и ему стало любопытно, чем это кончится. Лола не стала думать. Потому что если бы она начала думать — она бы не сделала ничего. А если бы не сделала ничего — они бы умерли. Или не умерли, а стали его вечными должницами, что, возможно, хуже смерти. Лола вцепилась в его голову. Пальцы запутались в тёмных, чуть влажных волосах, сжались так сильно, что костяшки побелели. Она запрыгнула на него — не изящно, не как в кино, когда героиня делает сальто и приземляется на плечи врага, а как кошка, которая испугалась пылесоса и теперь пытается залезть на хозяина, неважно куда, лишь бы выше. Ноги обвили его торс, руки вцепились в волосы, рот — Лола попыталась что-то откусить. Ухо? Щёку? Плечо? Она сама не знала. Главное — отвлечь. Гата — или «Труди», как ей теперь больше нравилось, потому что под чужим именем убивать как-то спокойнее, — метнулась к его руке. Та самая рука, в которой была палочка. Та самая палочка, которую они должны были нейтрализовать в первую очередь. Она выдернула её из его пальцев — легко, почти играючи, потому что Том был занят тем, что пытался сбросить с себя взбесившуюся девчонку, которая вцепилась в него мёртвой хваткой. Палочка оказалась в руках Гаты. Тёплая, почти горячая — как будто только что из огня. Гата попыталась сломать её. Перегнула через колено — раз, другой. Палочка не сломалась. Только жалобно скрипнула, как живая, и, кажется, выпустила сноп искр, обжёгших Гате пальцы. Но Реддл уже пришёл в себя. Он столкнул Гату со стула — не рукой, плечом, резким движением корпуса, от которого она отлетела к стене и приложилась затылком о камень. Из глаз посыпались искры — уже не магические, а настоящие, медицинские. В ушах зазвенело. А сам он, свободный от палочки, но не от бешенства, попытался отбиться от старшей Ришар, которая всё ещё висела на нём, как рюкзак. Он выцепил её хватку. Палец за пальцем, разжимая мёртвую хватку, которой она вцепилась в его волосы. Лола почувствовала, как её руки немеют — он давил на суставы, точно зная, куда нажать, чтобы разжать пальцы. Потом схватил её за шиворот — и кинул на пол. Жёстко. Небрежно. Как куклу, которая надоела. Лола приземлилась спиной на каменные плиты, выбив из лёгких весь воздух. Над головой поплыли тёмные пятна. Она слышала, как Гата ругается где-то слева, как стонет от удара, как пытается встать, но ноги не слушаются. Том поднял палочку. Ту самую, которую Гата пыталась сломать. Поднял с пола — она сама прыгнула в его руку, как верная собака, которая нашла хозяина после долгой разлуки. Затем смахнул невидимую пыль с мантии — хотя мантии на нём не было, только рубашка, которую Лола изодрала в нескольких местах, пока висела на нём. Выдохнул. Ровно. Спокойно. Обернулся. Дверь была открыта. Близняшек Ришар в комнате не было. Том посмотрел на пустой стул, на сбитое покрывало на кровати, на разбросанные пергаменты, которые упали на пол во время потасовки. Потом на открытую дверь, за которой темнел коридор, полный тишины и обещания погони. Он не пошёл за ними. Просто стоял, сжимая палочку, и смотрел в пустоту. — Идиотки, — сказал он пустой комнате. И закрыл дверь. В то же время башня Слизерина слушала приглушённые шаги. Близняшки не шли — они бежали. Так, что могли бы обогнать гепарда, если бы гепарды бегали по каменным коридорам, освещённым факелами, которые почему-то начинали коптить именно тогда, когда нужно было скрыться от Тёмного Лорда. Лола бежала первой. Мантия развевалась за спиной, как чёрный флаг на ветру. Туфли скользили по камню — лоферы, которые Гата хвалила сегодня утром, оказались совершенно не приспособлены для бега. Но она бежала. Спотыкалась, хваталась за стены, срывала ногти о выступы, но не останавливалась. — Как ты могла забыть палочку? — проговаривала Гата на бегу, не поспевая за сестрой. Свитер Малфоя сбился набок, брюки сползали, она придерживала их одной рукой, другой — стену, чтобы не упасть. — Мы чуть не умерли! Он чуть не убил нас! А ты хотела откусить ему ухо! — Ты отвлекла меня запиской! — крикнула Лола, не оборачиваясь. — Разве в наш план входил побег? — Гата споткнулась о собственную штанину, выругалась, выпрямилась и побежала дальше. — Или ты собиралась сбежать без меня? — Неважно. Бежим! Они свернули за угол. Потом ещё за один. Потом — вниз по лестнице, которая, казалось, никогда не закончится. Ступеньки мелькали под ногами, перила скользили под пальцами, где-то внизу маячила зелёная подсветка гостиной Слизерина — их гостиной, их временного дома, их единственного убежища в этом мире, который хотел их либо убить, либо сделать своими. Лола влетела в гостиную первой. Упала на колени у камина, хватая ртом воздух, чувствуя, как лёгкие горят, а в боку колет так, будто кто-то всадил туда нож. Гата ввалилась следом, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. — Ты... — начала она, пытаясь отдышаться. — Ты сказала, что он и палочку не успеет на меня направить! — Знаю, — выдохнула Лола. Она посмотрела на свою руку. Там, где под мантией пульсировала метка, кожа горела — не так, как от боли, а так, как горит совесть, когда ты сделал что-то непоправимое и понимаешь, что обратной дороги нет. — Но мы живы, — добавила она. Гата посмотрела на неё. Устало. Вымотанно. С каким-то новым выражением, которого Лола раньше не видела — смесь страха, облегчения и того самого «а что дальше?», от которого хочется завыть. — А завтра? — спросила Гата. Лола не ответила. Она смотрела в камин, где догорали последние угли, и думала о том, что завтра им, возможно, придётся вернуться. Потому что Том Реддл не прощает побегов. Потому что метка на её руке — это не просто рисунок. Это клятва. А клятвы, нарушенные в мире магии, не заканчиваются просто так. Но вслух она сказала только: — Завтра разберёмся.