Дождись меня

Маленькие птицы подпрыгнули на мокрых ветках, всполошили крылья и удержались на потоках буйного ветра. По кронам прошлась волна звука от резкого выстрела, а через секунду она стихла — растворилась в падающих каплях и сверкающих молниях. Если резко закрывать и открывать глаза, можно было подумать, будто мир вокруг — стоп-моушн фильм, нарисованный красками, разбавленными в грязной воде. И если совсем зажмуриться, то он прекратиться, а потом можно будет отмотать на любой момент и пропустить самую плохую его часть. Очень жаль, но, видимо, плеер этого фильма заглючил, потому что Дазай смотрел, не отрываясь, на Чую, который стоял перед ним на полусогнутых ногах и едва покачивался. Если бы он только мог перемотать этот фильм и успокоить себя, что с ним всё будет в порядке. Но он не знал этого, как и не знал, почему в очередной раз ничего не сделал, пока рыжий бросался под удар вместо него. И всё же что-то он сделать да способен. Пистолет до сих пор в его руке, а Томас с сообщником наверняка не успели убежать далеко. "Нельзя позволить им уйти!" Шатен окинул Чую взглядом. Тот держался уже обеими руками за своё тело — одной придерживал рану в боку, а другой сжимал плащ, словно укрывая себя от внешних негаразд. Он скалился от боли, пекучей и нарастающей секунда за секундой всё сильнее. А когда мелкий дождь умудрялся бросить каплю на открытые царапины, то едва ли сдерживался, чтобы не взвыть, закусывая нижнюю губу почти до крови. — Беги... За ними..., — шептал он едва разборчиво, но Дазай мог его слышать. — Но ты... — Не заставляй повторять меня дважды! — он дрогнул от силы, с которой крикнул напарнику это прямо в лицо, и откашлялся пару раз. На языке противный металлический привкус, а губы теперь покрылись тоненькой бордовой плёночкой, — Меня просто... Задело. Но если ты их упустишь, то я.…, — он сплюнул мелкий сгусток крови на перчатку. Противно от вкуса и того, как он сейчас выглядит. — ... Не знаю, что с тобой сделаю... Детектив слегка усмехнулся, что даже в такие моменты Накахара находит место подобным колкостям. "И всё же, он не изменяет себе даже будучи при смерти." Сердце болело, отчаянно хотело остаться здесь и наплевать на все схемы и планы, послать куда подальше к чёрту документы о поставках и вообще забыть, что они в разных организациях. Какое это имеет значение, когда прямо сейчас ему больно от одного только вида обессиленного Чуи? Но он только крепче сжал рукоятку огнестрела и свёл зубы до боли в челюсти. "Верно. Мы должны закончить это дело." — Дождись меня..., — прошептал Осаму вполголоса и бросился бегом в гущу леса. — Катись уже... Отсюда! — мафиози махнул ему в след рукой, и если бы в ней было что-то вроде маленького камушка, то он точно попал бы шатену в голову. — Мать Тереза... Дазаю тоже слышать просьбу дважды не надо. Для него это было даже более чем очевидно, что Чуя ни за что бы не забил болт на скрывающегося прямо на его глазах предателя, который набрался столь высокой наглости, чтобы в открытую стрелять в исполнителя Мафии. Его стоило поймать как можно быстрее, а разобраться с ним можно будет и после, когда всех пострадавших подлатают.

***

Промедлить сейчас было опасно и стоило бы как минимум порочной репутации Дазая как преследователя. И он бежал так быстро, как только мог, огибая деревья словно на катке. Дождь стекал ручейками по лицу, но он не обращал на них внимания — густая чёлка умело сдерживала их, не давая окончательно замылить взгляд. Хотелось сбросить с себя одежду, потому что кроме как дополнительным весом она уже ничем не могла услужить. Но ткань так сильно прилипла к телу, что уже почти не чувствовалась как что-то отличное от кожи. Мокрые ветки не хрустели, а проминались под ногами словно желе, смешиваясь с прогнившим листьями и грязью. Детективу было всё ровно, сильно ли он испачкается в этом смраде — какая разница, большая часть одежды и так автоматически подлежит стирке, если не окончательному выбросу из-за непригодности. Наконец, в поле зрения, среди пролетающих дождевых конфетти, показался силуэт со светлыми волосами. "Вот я тебя и нагнал!" Что поразило Осаму, когда он стал приближаться к своей цели, — предатель был... Совершенно один. Шатен огляделся по сторонам, но никого не увидел. "Возможно, он прячется где-то поблизости, — анализировал обстановку Дазай. — Разобраться с двумя одновременно я не смогу, поэтому для начала уберу главного зачинщика." В какой-то момент Томас... Остановился. Просто посреди быстрого бега резко затормозил, но не обернулся. Засунув руки в карманы, он просто уставился на дерево перед собой. Возможностей продолжить побег была масса: продолжать маневрировать лесными тропинками, засесть и дождаться, пока мимо твоего следа благополучно пройдут, и ты сможешь убежать. Но он стоял как вкопанный будто бы зависший навигатор, который в моменте потерял соединение со спутником и теперь сам требовал путеводителя. Шатен подошёл к нему достаточно близко, когда тот произнёс: — Конечно же, Вы меня не оставите, — фраза прозвучала вполголоса, так, что не донеслась даже на метр от них. — Надеялся улизнуть? Очень зря, парень, — он приставил дуло пистолета к его виску. По сравнению с окружающим климатом, прохлада металла не отозвалась на коже ни единой судорогой. — Надежда умирает последней. — Значит с тобой её тут и похороним, — Осаму отвёл курок и ухватился за рукоятку ещё сильнее. Пара секунд, и Томас обернулся, глядя прямо в карие глаза. Парадоксально для ситуации, его не трясло и у него не было одышки — всё же причастность к составу Мафии дала свои выгоды, и физподготовка была у него на достаточно высоком уровне. Но даже не это волновало больше всего. Русый мафиози словно бы и не чувствовал адреналина, и продолжал быть амбассадором абсолютного спокойствия. Слетающие на веки капли не заставили его глаза закрываться — он будто бы даже не моргал вовсе. — Как я и говорил ранее, мне плевать, что со мной будет. — Говори, где твой сообщник, — коричневые брови съехали на лоб, создав на том несколько морщинок. Глаза потускнели и утонули во мраке дождливого леса. Ему тоже было плевать, что случится с Томасом, даже если его настигнет смерть. Вернее, не если, а когда. Уголки губ мафиози слегка приподнялись, он сделал глубокий вдох, словно впуская в себя всю свежесть окружающей его природы. — Он Вас больше не потревожит. Вашего приятеля в том числе. — Ты издеваешься? Быстро отвечай, где он! — детектив слегка ударил кончиком дула об голову собеседника, отчего тот немного прищурился. — Понятия не имею, — растянуто процедил он. На секунду сердце Дазая пропустило удар, а лёгкие будто бы закупорило зыбучим песком. Где-то рядом прячется вооружённый убийца, сообщник стоящего перед ним предателя. И его местонахождение всё ещё неизвестно. Если он его упустит, дело не будет закрыто. Если этот гад доберётся до Чуи, то... — Врёшь. — А резон мне это делать? Я могу сдать его хоть со всеми потрохами, вплоть до имени и статуса, но это не поможет вам отыскать его здесь, так как даже я не знаю, где он сейчас. — У вас точно остался метод связи. Или хочешь сказать, ты бросил своего сокомандника на произвол судьбы? Томас томно прикрыл глаза. — Да, Вы правы. Выглядит это действительно так. Только вот цели наши с ним были разными, — он облокотился копчиком на ствол мокрого дерева, отклонившись корпусом немного назад. Детектив напрягся и едва не нажал на спусковой крючок, но в последний момент удержался и не стал этого делать. — Он стал помогать мне, лишь чтобы в конце залечь на дно. После он просил лишь отпустить и забыть его. Славный малый был, но и знакомы мы не были так долго, чтобы за ним горевать. Всё, чего он хотел — просто тихо уйти, а я ему в этом помог. И сейчас у него нет никаких намерений вас убивать — свою работу он уже сделал. — Ты думаешь, я поверю в эту сказочку? — его голос изменился, стал намного более агрессивным и тяжёлым. Он смотрел на Томаса как на живую добычу, а интерес к её поимке подогревала та беспечность, с которой тот смотрел на своего хищника. — Верить или нет — дело Ваше. Сколько бы Вы меня ни спрашивали, мой ответ не изменится. Не мне судить, но, кажется, любой мой ответ Вас не устроит, потому что вы уже решили, как поступите со мной, — болотные глаза подпрыгнули, указывая в сторону направленного на него пистолета. — Какая проницательность, — ухмыльнулся Осаму. — Однако прежде, я всё же хочу выудить из тебя, куда делся твой напарник. Он уже понимал, что ответа добиться не выйдет. И как бы сильно он не хотел опровергнуть слова Томаса, он действительно уже представлял в голове, как выстрел всполошит всё вокруг, а разум, наконец, успокоится, когда он увидит, что тот, кто ранил Чую, поплатился за это сполна. Он не садист и не любил доставлять боль людям, да и сам её особо не любил. Но что-то в этом мафиози действовало на нервы сильнее любого раздражителя, это нельзя было унять обычными угрозами. Само естество Дазая кричало ему убить поганую гниду и плевать на все последствия. И впервые за многие месяцы, он готов был поддаться этой силе. Потому что тот сам сказал, что ему плевать на свою жизнь. Потому что в сравнении с Чуей, его жизнь действительно не имеет никакого веса. — Скажу в последний раз — скорее всего, ушёл в закат. Но даю слово, он не вернётся. В отличии от Вас, он наверняка оставил бесчисленное количество зацепок, по которым при желании его можно найти. Но, как и Вы, я сомневаюсь, что он хочет быть найденным. Поэтому будьте последовательны — дайте такому же предателю скрыться в тени, — русый мафиози взглянул прямо в чёрные зрачки детектива. Он будто пытался загипнотизировать их черноту. Ему надавили на больное. Да, он, вероятно, заслужил этого, но не когда ему так прямо говорят об этом. Осаму когда-то размышлял, что было бы, окажись он по ту сторону ситуации, и сам стал бы свидетелем чьего-то ухода, предательства. И всё, к чему он пришёл — облегчение, что ему никогда не доведётся испытать это на себе. Ещё больше он был рад тому, что никто не станет его упрекать за это, потому что он больше не вернётся. А сейчас его буквально заставили столкнуться с этим лицом к лицу. Это не больно и не неприятно, это просто отвратительно. Воротит от того, как это выглядит со стороны. Но он не обращал на это внимания, потому что перед ним стоял тот, от кого тошнило ещё сильнее. Сквозь опущенный взгляд и сведённые зубы, Дазай процедил: — Я подарю тебе вечное молчание. Терпеть не могу слышать тебя. Он приготовился нажать на рычажок и пустить пулю в лоб Томасу. — Приятно, что Вы меня поняли. В таком случае я бы хотел сказать последние слова, — он взял запястье детектива и удерживал на уровне своих глаз так, чтобы дуло пистолета почти оставляло на нём клеймо. — Передайте господину Накахаре, что он может радоваться тому, что хотя бы один сбежавший предатель был убит по его желанию. Мелкий сплав металла пролетел насквозь, разрывая ткани и проделывая дыру в черепе. Птицы снова крикнули, наверняка ругаясь на раздражающий шум, когда выстрел разнёсся эхом по округе, а тело русого мафиози рухнуло на промокшую землю.

***

"Хах, вот сейчас ты додумался меня послушать... Мать твою..." Рыжий мафиози держался за пропитанную кровью одежду. Словно бы она могла помочь сдержать поток крови, который всё никак не прекращался... Ему уже было всё ровно на дождь, всё ровно на то, что взгляд упрямо не хотел фокусироваться на окружающей его природе. Последние силы помогали удерживать плащ, который прикрывал ещё более отвратительную дыру в его теле. Во второй раз стрелок попал выше по груди, задев лёгкое. Чуя не знал всех тонкостей анатомии, но пытался хоть как-то объяснить себе то, отчего ему так больно дышать. Ещё буквально пара сантиметров, и он бы уже базарил со святыми апостолами по ту сторону мира. Осаму бы волосы рвал на себе от зависти, что его временный коллега справился с этой задачей намного быстрее него. Да и детективу не обязательно было знать об этом. В данной ситуации одна у тебя рана или две не имело большого значения, если обе прошли насквозь. Было больно, до безумия хотелось перерезать себе каждое нервное окончание, лишь бы не чувствовать этого пламени под кожей. Сохранять сознание становилось всё труднее с каждой минутой. Наверное, именно поэтому он послал Дазая подальше отсюда — нечего ему видеть, как он тут корячится, будто ему по венам кислоту пустили. Хотя, вероятно, именно так это и ощущалось. Каким-то чудом он смог идти. Это сложно было назвать полноценными шагами, скорее попытками проволочь ноги по земле, стараясь не споткнуться о крохотный камень, который в тот момент казался просто гигантским. "Сука... Как же... Мммм!" — он инстинктивно сжимал кулак, отчего становилось ещё больнее, и не оставалось ничего кроме как до скрипа сжимать челюсть, сдерживая протяжный стон. А если он всё же норовил вырваться, то Накахара упирался головой в локоть и тихо кричал в ткань своей одежды. Он не стыдился собственной слабости — эту стадию он прошёл ещё когда-то очень давно. Зачастую это был даже не стыд, а чувство позора. Не то чтобы это было чем-то плохим, просто находясь рядом с Дазаем, который то и дело находил повод поддеть его за это, любая слабость автоматически превращалась в издевательство. Это не задевало гордость Чуи, но и было чересчур дерзким поступком, достойным как минимум пары ударов между чужих рёбер. Ежедневные слова про "мало того, что мелкий, так ещё и слабый", "тебе стоило бы пить побольше молока — говорят, кальций не только кости укрепляет", "всё никак не забуду твоё лицо, когда я нашёл тебя у обрыва скал, ты же был точно раненый щеночек" сделали своё дело — впредь рыжий старался всеми силами не выказывать то, что ему больно, даже если внутри ломались кости и рвались кровеносные сосуды. Сдохнуть от этого и то приятнее, чем перенести очередную наглую усмешку бинтованного придурка. Чуе было только в радость лишить того ещё одной возможности глумиться над ним. Та же схема проецировалась и на других — в них он тоже видел потенциальных упрекателей его несовершенства и поколебимости. Хотя они никогда не намеревались говорить ничего подобного в сторону исполнителя Портовой Мафии, для Накахары они всё ровно оставались людьми, которые могут его осудить. И, честно, иногда ему самому казалось, что было за что — всё же он до сих пор недостаточно стойкий и ранимый, пусть и скрывает это как может. Со своей стороны Коё и Мори ни разу не делали его элементом насмешек, а лишь указывали на то, что стоит улучшить. Они были теми, кто учил не бояться, а принимать свои слабости и искать способ изменить их, сделав новой силой. Они воспитали в нём самоуверенность, которая стала стержнем его характера, а Осаму послужил его скелетом. Накахара никогда не признался бы, но в глубине души он радовался тому, что тогда Дазай показал ему, что такое постоянно недооценивать свои силы. Ведь тогда ты не знаешь предела, а желанная отметка "этого достаточно" никогда не показывалась на горизонте. И ты продолжаешь идти, непрерывно совершенствуясь, не зная, что уже и так давно прошёл искомый порог. А когда ты наконец оборачивался, то понимал, что желаемая цель осталась далеко позади, и тебя переполняла гордость за труды, что оказались не напрасными. Эмоции были тем же — ты продолжаешь строить из себя непреклонную скалу, думая, что все вокруг уже давно разгадали, что ты всего лишь притворяешься. А окружающие косятся не потому, что ты слишком очевидно демонстрируешь слабость, а потому что серьёзность в глазах и металлическое бесстрашие казались слишком пугающими, чтобы даже предположить, что они могут быть фальшивыми. Чуе не смели смотреть в глаза, потому что он мог одним взглядом опустить в человеке любую уверенность. А он боялся подвести их вверх, чтобы в голубой радужке случайно не заметили страх и скованность. Так было раньше. Но дождь скрывал, что сейчас он снова позволил себе эту оплошность. Потому что рядом никого не было. Потому что никакой Дазай не станет издеваться снова, если он отпустит контроль и позволит слезе прокатиться по щеке. Природа скроет их, смоет, смешав с холодными каплями, которые омоют раны, заставив рыдать ещё больше. Хорошо, что эти страдания никто не видит. Хорошо, что они станут последними, и он наконец перестанет мучаться. Дазай ни за что не позволил бы ему уйти так легко — точно придумал бы, как вытащить его с того света, чтобы потом собственноручно отправить туда же. Но в этот раз Накахара не станет дожидаться его. Он и так ждал слишком долго, и всё было напрасно. Теперь он это понял, когда упёрся локтем о ледяные кирпичи и сполз спиной по стене, осев на землю и тяжело вздыхая. Он поднял глаза в пасмурное небо. Оно плакало так же, как он сам — мелкими и долгими слезами, такими тихими и в то же время заглушающими остальные звуки. "Томас наверняка уже мёртв, — размышлял Чуя. — Да, зная этого идиота, то уже не менее десяти минут. Тогда, продолжим разговор в более непринуждённой обстановке" Веки потяжелели и окончательно закрылись, оставив взору лишь бескрайнюю черноту. Последнее, что он слышал — падающие на крышу капли дождя, которые почему-то напоминали ему едва весомые плавные шаги.