К праху мы вернемся

Ты лезешь в мой ад, обжигая ладони, Не веришь в смиренье, в молитву, в покой. А зверь мой под ребрами яростно воет, Стирая поспешно с губ пепел рукой!

              Песок помнит солнце. Даже здесь, в безжизненном чреве Нормандии, за световые годы от любой звезды, достойной называться солнцем — он помнит. Прогретый снизу, он отдает тепло медленно и неохотно, как скупец возвращает долг. Ладони чувствуют каждую крупицу. Каждый осколок хризолита — острый, честный, безжалостный.       Здесь и сейчас. Это важно. Нет ничего честнее боли. Нет ничего опасней памяти. Абсолютная память не знает увядания. Она подобна реке, тому бурному потоку, где ты — не более чем щепка в водовороте событий. Течение тащит на глубину. Поддался? Ныряй! Смирился? Ныряй! Не хочешь? Ныряй! И все же куда опасней нырять по собственному желанию. Как тут не уступить соблазну вновь украсть терпкую горечь плодов тхави с приоткрытых в стоне губ Ирики? Посвятить полуденную молитву первому крику сына? Или вспомнить былую силу тела, еще не преданного болезнью? Память умеет убеждать, и в этом ее главная ложь — ведь она зовет себя истиной. Но истина, пережеванная и переваренная снова и снова — не более, чем ее труп, набитый прелыми опилками воспоминаний.       Я это знаю. И все равно возвращаюсь. Мои ладони погружаются все глубже, и пряный жар вгрызается в запястья. Я наблюдаю за собой со стороны, так же отстраненно и медитативно, как древние жрецы наблюдали за песчаными барханами, чтобы предугадать волю пустынной владычицы Шитарры. Наблюдатель отстранен. Всегда отстранен. Таков путь Аш-Раан, таков порядок вещей, ведь душа смотрит на тело, точно старый мастер на строптивого ученика. Без гнева. Без жалости. Без снисхождения.       И боится сорваться. Сегодня тело снова непокорно. Оно позволяет себе хотеть. И даже не просто хотеть — требовать. С той жадной и непосредственной прямотой, которая не ведает ни норм, ни приличий. Поначалу его интересовала лишь привычная доза суррогатной жизни, чтобы вырваться за пределы этих давящих стен и стерильного корабельного воздуха. Потеряться в похожих на реальность воспоминаниях, вдохнуть пьянящий аромат морской соли и смолицы, которую так любила Сиха… Прожить прошлое так, как не живется сейчас. Поначалу этого мне и правда хватало. До тех пор, пока я не стал замечать, как без движения и тренировок мышцы понемногу превращаются в сопли, реакции притупляются подобно заржавевшему клинку, а разум… тлеет.       Но ржавчину снимают кровью, а не молитвами. Я принимаю его ядовитые уколы с философским смирением, похожим на апатию. Крыть нечем. И все же призраку Ирики пора обрести заслуженный покой — ради нас обоих. Нет ни капли уважения в том, чтобы раз за разом насиловать память о ней. Я не могу запретить себе помнить, но наверняка сумею отказаться от Си-Рах… пока они не вынудили меня отказаться от себя. Древние не зря прозвали их «тонущий разум». Я и правда тону. В себе. В ней. В наших счастливых непрожитых днях. Иронично, но только боль — настоящая, реальная боль, — позволяет мне держаться на плаву. Служит якорем в здесь и сейчас. Жар множеством ржавых игл проникает под кожу и насмешливо напоминает, где мое место.       Но якорь не держит на плаву. Якорь тащит на дно. Тело снова несогласно. Им движут страсти, жажда, желания. Под взглядом смертельного недуга как нельзя ясно понимаешь течение времени. Его цену. Невосполнимость. «Аш-Ке-Там, — повторяю как мантру. — Тело — лишь сосуд. Страдания сосуда душе не принадлежат». Красивая мысль. Я повторял ее столько лет, что она отполировалась до блеска — как цветная морская галька, которую носят в кармане на удачу. Гладкая. Удобная. И такая же беспомощная против настоящей стихии…       …Назови ее имя! Имя. Глаза закрыты, ноздри мягко щекочет аромат тлеющей смолы пустынного дерева веш. Я плавно дрейфую куда-то вглубь. Я погружаюсь, отстраненно наблюдая, как на грани сознания затухают вспышки боли. Они подобны ярким кругам под веками — суматошные сполохи, солнечные блики на поверхности пруда. Щекочут где-то там, высоко. Я не хочу называть ее имя, но…       …Шепард. Тело не дает забыть. Тело хочет верить, но заблуждается. Я подмечаю это без осуждения, что стало бы непростительной роскошью и слабостью, замаскированной под добродетель. Сухой факт, не более того. Как записал бы Мордин в лабораторном журнале: «Тейн Криос, дрелл, наемник, тридцать девять лет, синдром Кепрала в субтерминальной стадии, испытывает противоестественный интерес с коммандеру Шепард. Интенсивность — нежелательная. Динамика — нарастающая. Прогноз — неблагоприятный».       Запиши заодно, что ты ей сдался. Тело издевательски скалится, так, что я вновь вижу острые, загнутые клыки. Оно всегда хотело невозможного, так почему бы не сейчас? Прохладный бриз воспоминаний снова доносит ее запах. След пыли чужих миров намертво въелся в волосы цвета заката и смешался с едкой горечью перегретой брони. Стылый, такой пыльный привкус ее усталости, сквозь которую упрямо пробивается простое человеческое тепло. Такое… уязвимое и в то же время манящее. До невозможности живое. Да, в ней столько жаркой воли к жизни, что рядом с ней не грех стать пеплом. И впервые за столь долгие годы тело больше не хочет тлеть. Оно хочет обжечься.       Так вот, что тебя привлекло? Не благородное дело. Не завершение карьеры. И не достойный способ окончить свой смертный путь. Раскаяться? Не буду. Я не попался в сети «Спасительницы Цитадели». Я как и прежде вижу всего лишь женщину, которая хмурится своему отражению и словно сама до конца не верит, что все еще жива. Подмечаю эту ее привычку устало тереть переносицу, когда за ней якобы никто не наблюдает. А еще тот тяжелый загнанный вздох, что невольно вырывается из груди, стоит только закрыться дверям лифта. Рассматриваю жесткие оружейные мозоли, которые совершенно не вяжутся с мягкой линией губ, и тот крошечный шрам у виска, который она машинально чешет, когда читает отчеты о потерях. Я слышу, как она беззвучно, почти по-мальчишески ругается сквозь зубы, когда заклинивает термозаряд… и ее грубый, отнюдь не капитанский смех на нижней палубе. Я многое в ней вижу… да только не святую, не мученицу и не символ. Поэтому я сохраню эти наблюдения для себя. Навязываться той, кому и без меня не продохнуть от чужих ожиданий — паршивая тактика. Сколько мне осталось? Девять циклов? Год? Или полтора? В любом случае не так много, как мне бы хотелось. Зачем заставлять ее смотреть, как я задыхаюсь? Чтобы стать такой же вдовой воспоминания, как и я сам? Нет. Я лучше останусь в тени, пока… Странно. Мне померещилось, или по ту сторону кто-то действительно произнес мое имя? Вскрик как удар. В следующий миг водоворот воспоминаний схлопывается и выплевывает меня наружу. Судорожный вдох! Я выныриваю из небытия и жадно глотаю воздух, точно утопленник, который смог чудом пробить лед. Шепард. Совсем рядом. Ее глаза цвета штормового моря, сбивчивое дыхание и тонкий привкус пота на солоноватой коже. Мое самообладание так и осыпается пеплом к ее армейским ботинкам. Горячечная реальность снова распинает меня на когтях. К ягам покой. К ягам прах. Я снова живу.