Часть 5 Шёпот доблести и долга

Его голос, когда он, наконец, заговорил, был низким, резонансным грохотом и звуком, который, казалось, несло самое эхо мороза. Он прорезал всепроникающую тишину, не с ревом, а с тихой, нервной ясностью. Он не говорил о завоевании, ни о победе, ни об уничтожении ее народа. Вместо этого его слова были загадочными высказываниями, тяжелыми с невысказанным весом. Слова, такие как «обязанность» «судьба» и «долг», выпали из его губ, падая по воздуху, как осколки льда, намекая на прошлое, гораздо более сложное и мучительное, чем Эльфианора могла себе представить. Он говорил о мире, раздетом догола, о жестоком новом порядке, где ценность была найдена не в жизни, а в цели, цели, связанной с его темными покровителями. Его взгляд, эти ледяные голубые глаза, задержались на эльфийке. Это был не хищный взгляд охотника, оценивающего свою добычу, а нечто гораздо более тревожное: неожиданное любопытство, проблеск интереса в проникающей тьме. Она была искрой в посягающемся мраке, вызывающим углем в пепле мира, который он поклялся погасить. Эльфианора, дочь Сильвервуда, последняя выжившая падшего королевства, отказалась сдаваться. Она не сломилась перед Рыцарем Смерти. Даже не до неоспоримой истины о его преданности силам, которые опустошили ее дом, которые потушили яркую жизнь Эльфмууна. Она стояла на своем, ее позиция была непоколебимой, их взгляды пересеклись. Спектральный холод, который исхочил от него, не отступал, но он больше не ощущался как непосредственная угроза. Она смотрела мимо обсидиановой брони, мимо призрачного мороза, мимо ощутимой ауры смерти. Она по прежнему видела в нем любимого человека, которым он когда-то был, и трагедию, которая, несомненно, связала его с этим проклятым существованием. В его наполненных печалью глазах, в глубокой печали, которая, казалось, исхочала от него, она видела общее бремя потери.    Это было странное, неожиданное родство, признание родственной души, дрейфующей в мире. Это первоначальное неповиновение, это молчаливое признание общей боли, которая превзошла их противоположную верность, ознаменовало неустойчивое, почти незаметное начало невозможной связи. Это была нить, такая же хрупкая, как закрученный лунный свет, которая начала плестись между ними в сердце руин, свидетельство силы сопереживания даже перед лицом окончательного отчаяния. Тишина, которая простиралась между ними, была больше не прост отсутствием звука, а заряженной тишиной, пространством, где начали расцветать невысказанные вопросы и неожиданное понимание.    Он был загадкой, ходячим парадоксом, одетым в могильную одежду нежити. Лорд Леовард. Само название было словно холодный ветер, предвестником господства смерти. Тем не менее, существо перед ней не было бездумным автоматом разрушения, которым ее учили бояться. За этими ледяными голубыми глазами работал разум, сознание, борясь со своей сущностью нежити. Он говорил о долге, слове, которое в ее мире обозначало верность и честь, священное доверие. Но в его контексте это была цепь, поводок, удерживаемый невидимыми хозяевами, связывающий его на пути опустошения. И долг. Какой долг может быть задолжен существом с такой огромной властью, обладателем некромантической силы? Это была тайна, которая пронзала ее любопытство, опасное очарование в сердце этой пустынной пусточи.   «Долг», – наконец прошептала Эльфианора удивительно спокойным голосом, несмотря на пронизывающий холод, который, казалось, исходил от него. "Ты говоришь о долге, но какая обязанность связывает темного рыцаря с таким.……опустошением?» Ее взгляд пронесся по разрушенному городскому пейзажу, скелетным остаткам ее дома, молчаливому обвинению. «Это долг перед вашим народом или же долг перед вашей собственной тьмой?»    Голова Леоварда склонилась – едва заметное движение, которое, тем не менее, выражало глубокую задумчивость. Иней, покрывавший его темные доспехи, словно мерцал, а потусторонний свет отбрасывал странные, пляшущие тени на его изуродованное шрамами лицо. Он не дрогнул от её обвинения и не ответил в защиту. Вместо этого выражение его лица оставалось застывшим, сдержанно скорбящим, словно её слова были лишь очередной рябью в океане страданий, которым он давно научился управлять.   «Мой долг – перед повелителем Мортеусом», – произнёс он голосом, лишённым явных эмоций, которые она начала ощущать, но в нём таилось нечто гораздо более глубокое. Это была усталость, превосходящая смертное понимание, смирение, порождённое вечностью рабства. «Его цель –это…..преображение. Избавление от старого, ненужного, слабого, несовершенного. Перековка бытия во что-то более совершенное, более… вечное». Эльфианора усмехнулась, и этот звук резко, диссонируя, прозвучал в гнетущей тишине. «Преображение? Ты называешь это преображением? Эти руины некогда прекрасного города? Это безмолвное свидетельство падшего народа?» Её рука дрожала не от страха, а от прилива праведного гнева, обжигавшего её изнутри. «Это уничтожение, а не преображение. Это отчаяние, а не новое начало. Ты говоришь о цели, но какую цель можно найти в руинах отчаяния?»  Едва уловимая тень пробежала по его лицу. Она исчезла так же быстро, как и появилась, оставив лишь бесстрастную маску Рыцаря Смерти. «Восприятие часто зависит от точки зрения, принцесса», – сказал он, не отрывая от неё взгляда, леденящего душу. «То, что ты видишь как разрушение, я вижу как… необходимость. Очищающий огонь, который сжигает гниль и разложение, открывая место чему-то… более сильному. Тому, что не дрогнет, что не сломается». Слова повисли в воздухе, острые и леденящие, как мороз, окутывающий его. Сильнее. Что может быть сильнее яркой жизни, некогда пульсировавшей в этом прекрасном месте? Что может заменить богатство их эльфийской культуры, их искусство, магию, несокрушимсть духа? Эльфианора почувствовала, как в груди сжимается узел неповиновения. Она не позволит ему называть её мир, её народ всего лишь тленом и разложением. «А как же этот долг, о котором ты упомянул?» Она настаивала, не желая позволять ему уклоняться от более личного аспекта своих заявлений. «Ты говоришь о долге. Перед кем и с какой целью? Это долг перед твоими повелителем или же это долг перед чем-то…иным?» Его губы, бледная линия на фоне бледности, изогнулись в подобии улыбки, жест, не вызывающий никакой радости, лишь мрачное признание бремени. «Долг, порождённый выживанием», - пробормотал он, понизив голос до шепота, словно сами слова были слишком тяжелы, чтобы их произносить вслух. «Цена, уплаченная за выживание, существование по ту сторону смерти. Договор, скреплённый не кровью, а вечностью рабства». Выживание после смерти. Само это понятие было недопустимо для её эльфийской чувствительности, нарушением естественного порядка вещей. И всё же он стоял здесь, свидетельствуя о его суровой реальности. Существо нежити, но обладающее разумом, присутствием, говорившим о надломленной, измученной душе. «Существование?» — повторила она, и слово показалось ей чуждым. «Ты называешь это существованием? Связанным с чужой волей, обладанием силой, которая несёт лишь разрушение? Разве в этом вечном рабстве нет выбора?» «Выбор — это роскошь, доступная тем, кто ещё дышит, моя принцесса», - ответил Леовард, его голос был спокойным, но в то же время отражал душевную боль рыцаря смерти, одного из немногих среди легионов нежити, кто казалось сохранил в себе что-то человеческое, робкую надежду на счастья и любовь даже по ту сторону жизни.