Часть 3

Сьюзен тонула. Это не было похоже на прохладные воды Кэр-Параваля — это был вязкий, беззвучный серый туман, лишенный запахов и направлений. Здесь не было времени и не было боли от удара о ступеньку. Только бесконечное, ватное одиночество. Она заслужила это, не так ли? Разве не об этом шептал ей голос совести в Лондоне? Пустота для той, кто перестал верить. Но где-то на самом краю этого небытия родился звук. Сначала он был похож на шелест сосен, затем — на треск горящих поленьев. Сьюзен инстинктивно потянулась к нему, ведомая единственным оставшимся чувством — жаждой тепла. Звук становился чётче. Это был голос. Низкий, хрипловатый, лишенный лондонской манерности, но полный такой первобытной, сокрушительной любви, что туман начал рваться в клочья. Это была колыбельная. Слова были незнакомыми, резкими, северными, но ритм... ритм нашептывал о медведях, снежных бурях и верности до гроба. Преодолевая сопротивление самой смерти, Сьюзен рванулась вверх. В главном чертоге Медвежьего острова свечи оплывали воском. Прошла седмица с того дня, как Лиру принесли с берега. Тягучее ожидание сменилось глухим отчаянием. В комнате пахло подгоревшим воском и горькими отварами, которые уже никто не пытался влить в Лиру. Мейстер Томас устало опустил руки. Он осмотрел зрачки девушки, прижал пальцы к её шее, где пульс едва угадывался, как слабая искра под слоем пепла. — Миледи, — его голос был тихим и сухим, как старый пергамент. — Я сделал всё, что мог. Рана на виске затянулась, но разум... разум угас. Она не дышит сама, это лишь тень жизни. К утру сердце остановится. Мне жаль. Мейдж Мормонт не шевельнулась. Она сидела на низком табурете, ссутулившись, и её огромные, натруженные ладони покоились на коленях. Дейси, стоявшая у окна, резко отвернулась, чтобы никто не видел, как дрогнули её плечи. Мейстер вздохнул и вышел, прикрыв за собой тяжелую дверь. В чертоге воцарилась та самая мертвая тишина, от которой Сьюзен бежала в Лондоне. Но где-то глубоко в сером тумане, там, где Сьюзен Пэвенси уже приготовилась окончательно исчезнуть, возник звук. Сначала это был просто ритм — тук-тук, тук-тук — тяжелый и верный. А потом пробились слова. Мейдж запела. Это не была красивая песня для пиров. Это был хриплый, надтреснутый шепот, колыбельная Медвежьего острова, которую поют детям, чтобы те не боялись зимней стужи. «Спи, медвежонок, в снегу глубоком... когти остры, шкура крепка...» Сьюзен слышала это сквозь вату небытия. Этот голос не судил её. Он не говорил, что она «слишком взрослая» или «предательница». Он звал её домой. Сьюзен вцепилась в этот голос, как утопающий в обломок мачты. Она не знала, кого убаюкивает певунья, но она чувствовала, что эта женщина — что сейчас поет— держит её душу над пропастью, не давая соскользнуть. Прошел час. Или вечность. Дейси подошла к матери, чтобы положить руку ей на плечо, когда пальцы Лиры на шкуре едва заметно дернулись. Это не было мгновенным пробуждением. Сначала — судорожный, хриплый вдох, от которого у Лиры (или Сьюзен?) заболели легкие. Потом — веки, которые казались налитыми свинцом, приоткрылись лишь на миллиметр. Свет факелов больно ударил по глазам. — Она вдохнула... — прошептала Дейси, боясь спугнуть мгновение. — Мама, она вдохнула сама! Мейдж замолчала на полуслове. Она подалась вперед, вглядываясь в бледное лицо дочери. Сьюзен видела над собой размытое, суровое лицо женщины, чьи глаза были полны невыплаканных слез и яростной, почти звериной радости. Девушка резко, со свистом втянула воздух, словно вынырнула из ледяной полыньи. Её веки дрогнули и медленно приоткрылись. Сьюзен Пэвенси смотрела на мир глазами Лиры Мормонт. Она видела грубый бревенчатый потолок, шкуры животных и массивную женщину с серыми глазами, полную яростной надежды. — Лира? — голос Мейдж сорвался. — Девочка моя? Сьюзен хотела сказать, что она — не Лира. Что она устала. Что она хочет к Питеру и Люси. Но когда её взгляд встретился с взглядом Мейдж, она ощутила такую мощную волну принадлежности, которой у неё не было с тех пор, как Аслан отвернулся от неё. Она не закрыла глаза. Она осталась Сьюзен смотрела на эту женщину, и в её сознании, еще затуманенном лондонской гарью и серым небытием, что-то сдвинулось. Это не была мягкая, вечно занятая мама Пэвенси. Перед ней была медведица. Глыба из мышц, шрамов и неопознаваемой, дикой любви. Когда Сьюзен разомкнула пересохшие, потрескавшиеся губы, она хотела крикнуть, что произошла ошибка. Что она — взрослая женщина, потерявшая всё на свете, что её место в морге рядом с Люси. Но тело Лиры, молодое, сильное, пропитанное солью Медвежьего острова, само продиктовало ответ. Воздух с хрипом вырвался из легких, складываясь в одно-единственное, правильное слово: — Матушка… Голос был чужим — более низким, с резковатым северным выговором, но он отозвался в самой груди Сьюзен странным теплом. В ту же секунду лицо леди Мейдж исказилось. Железная маска, которую она носила десятилетиями, треснула. Она судорожно выдохнула, и из её глаз — глаз, которые видели сотни смертей и не дрогнули — хлынули слезы. Это не был тихий плач; это было беззвучное, сокрушительное рыдание человека, который только что вырвал свое дитя из пасти самой Смерти. Мейдж припала к руке Лиры, прижимая её ладонь к своим мокрым, колючим от соли щекам. Её плечи мелко дрожали. — Жива… — захлебываясь, шептала она. — Моя девочка. Моя маленькая медведица. Дейси, стоявшая у изножья, зажмурилась, и по её лицу тоже потекли слезы, которые она даже не пыталась вытирать. В чертоге, где еще минуту назад царил запах тлена и безнадежности, внезапно стало слишком много жизни. Сьюзен чувствовала, как мокрые щеки Мейдж обжигают её ладонь. Обида на Аслана, на несправедливость, на то, что её бросили взрослеть в одиночестве, начала медленно отступать, сменяясь чем-то новым. Здесь её не судили за «помады». Здесь её оплакивали так, как не оплакивали ни одну королеву. Она не была предательницей. Она была Лирой и её мать плакала от счастья, потому что она вернулась.