Часть 5

Первая неделя превратилась в бесконечный, серый цикл из боли, унижения и яростной тишины. Сьюзен почти не говорила — каждое слово давалось с таким трудом, словно она ворочала во рту тяжелые камни, а голос, хриплый и чужой, пугал её саму. Она наблюдала. Из своего горизонтального мира, ограниченного дубовыми стенами и меховыми шкурами, она изучала этих женщин, как диковинных зверей. Мейдж. Та, что называла себя матерью. Она была скалой. Каждое утро она входила в комнату, пахнущая холодным ветром и сталью, и без лишних слов принималась за работу. Она растирала онемевшие ноги Сьюзен вонючими мазями из жира и трав, давила на мышцы так, что искры летели из глаз. Мейдж не жалела её. Она смотрела на дочь с суровой любовью, в которой не было места слабости. — Гни колено, Лира. Еще раз. Ты Мормонт, а не тряпичная кукла. Дейси. Старшая сестра. Высокая, грациозная, она казалась Сьюзен отражением того, чем это тело — тело Лиры — должно было быть. Дейси приносила крепкий бульон. Это было самое унизительное. В той, прошлой жизни, Сьюзен Пэвенси была воплощением грации — она знала, каким прибором есть омара и как держать чашку чая, едва касаясь фарфора мизинцем. Здесь же она превратилась в сломанную куклу, которую нужно было кормить с рук. Первые три дня она могла только глотать. Дейси садилась на край кровати, осторожно приподнимала голову Сьюзен одной рукой, а другой подносила к её губам тяжелую оловянную ложку с густым бульоном. Сьюзен ненавидела эти моменты. Она видела в глазах сестры сострадание, и это жгло сильнее, чем обида на Аслана. Она пыталась перехватить ложку, но пальцы Лиры лишь беспомощно скребли по воздуху. Еда стекала по подбородку, пачкая ворот сорочки и медвежьи шкуры. Она давилась, кашляла, а щеки пылали от стыда, который она не могла скрыть. — Пей, Лира, — тихо говорила Дейси, вытирая ей лицо грубым полотном. — Сила берется из еды, а не из гордости. К пятому дню Сьюзен взбунтовалась. Когда Дейси снова поднесла ложку, Сьюзен плотно сжала губы и отвела взгляд. Она не хотела быть обузой. Она не хотела, чтобы её кормили как младенца. — Сама... — прохрипела она, и это слово стоило ей колоссальных усилий. Дейси вздохнула, но вложила ложку в её правую руку. Ладонь Лиры была широкой и мозолистой, созданной для меча, но сейчас она была чужой. Сьюзен сосредоточила всю свою волю, всё свое бешенство в одну точку. Она видела, как дрожит её предплечье, как жилы на шее вздулись от напряжения. Она не смогла поднести ложку к рту. Рука дернулась, и бульон выплеснулся на одеяло. В ту ночь, когда в чертоге остались только тени и треск углей, она тренировалась. Она не спала. Она лежала и часами заставляла свои пальцы просто сомкнуться вокруг воображаемого черенка. Это была битва не за жизнь, а за достоинство. И когда на седьмой день она, наконец, смогла сжать кулак настолько крепко, что ногти впились в ладонь, она поняла: ложку она удержит. Пусть рука будет ходить ходуном, пусть половина прольется, но она будет есть сама. Мейдж, наблюдавшая за этим из угла комнаты, впервые за неделю скупо улыбнулась. — Медведица просыпается, — негромко сказала она. Сьюзен не ответила. Она смотрела на свой кулак. Сьюзен Пэвенси никогда бы так не сжала руку. Лира Мормонт — могла. Помимо суровой Мейдж и статной Дейси, в усадьбе были ещё три сестры — Алисанна, Джойель и Лиана. Каждая из них по-своему пыталась вернуть Лиру к жизни, и для Сьюзен, привыкшей к мягким манерам английских леди, их забота была непривычной, почти грубой, но подлинной. Алисанна, вторая дочь, была той, кто притащил её с берега. Она не умела нянчиться. Пока Мейдж растирала ноги Сьюзен, Алисанна приносила в комнату оружие. Она садилась в изножье кровати и с грохотом точила свой топор, наполняя комнату резким скрежетом стали о камень. — Слышишь этот звук? — бросала она, не глядя на сестру. — Это голос твоего меча, Лира. Он затупится, если ты будешь валяться здесь слишком долго. Вставай. Остров не будет ждать, пока ты вспомнишь, как ставить ноги. Для Сьюзен это звучало как жестокость, но за неделю она поняла: Алисанна так молится. Она создавала шум жизни, не давая Сьюзен провалиться обратно в тишину серого тумана. Джойель взяла на себя самую тяжелую и неблагодарную часть — гигиену. Она приносила лохани с горячей водой, в которой плавали сосновые иглы и горькие травы. Джойель смывала с тела Лиры засохшую кровь, грязь берега и пот лихорадки. Сьюзен, чьё достоинство в Лондоне зависело от безупречности платья, сжималась от стыда, когда сестра переворачивала её, как беспомощное полено. Но Джойель делала это молча, с сосредоточенным лицом воина, выполняющего долг. — Ты пахнешь как медведь в берлоге, — ворчала она, вытирая спину Сьюзен жестким полотном. — Матушка говорит, что кожа должна дышать, чтобы рана в голове затянулась. Терпи. Именно Джойель первой заметила, когда Сьюзен смогла сама удержать край простыни, и её короткий кивок был ценнее любой похвалы. Маленькая Лиана, самая младшая, была единственной, кто не пытался её лечить или тренировать. Она просто была рядом. Лиана приносила в комнату странные вещи: корягу, похожую на голову волка, охапку пахучего мха или гладкий морской камень. Она раскладывала их на одеяле Сьюзен и шепотом рассказывала новости острова: сколько рыбы поймали рыбаки, как старый пес Пёс подрался с медведем у ручья. Сьюзен слушала её щебет, и через Лиану мир за стенами усадьбы обретал краски. Лиана не видела в ней калеку — она видела сестру, которая просто «ушла в себя» и скоро вернется. К концу недели Сьюзен поняла: эти пять женщин — её щит. Они окружили её такой плотной стеной воли и преданности, что Нарния с её далеким Львом и Лондон с его безразличием начали казаться блеклыми снами. Здесь, на Медвежьем острове, её не просто «терпели» — её возвращали в строй.