Часть 40

Спустя неделю после возвращения, когда суета с разгрузкой зерна и снастей улеглась, тишину острова нарушил крик дозорного. Черная точка на фоне свинцового неба быстро росла, превращаясь в усталого ворона.Лиана, которая теперь считала себя главной хранительницей почты, примчалась в покои Сьюзен, размахивая свитком. — Лира! Тебе! И печать… это не лось Дарина! Это солнце! Карстарки! Сьюзен взяла письмо. Плотный пергамент, скрепленный суровым серым воском с оттиском лучистого солнца. Обида на то, что её жизнь в Винтерфелле всё еще тянет за собой невидимые нити, на миг кольнула сердце, но любопытство взяло верх. Она вскрыла печать. Почерк был таким же, как и его обладатель: скупым, размашистым и лишенным всяких украшательств. «Лире Мормонт из Медвежьего острова.До Кархолда добрались без потерь, хотя снег на перевалах уже выше колен. Отец ворчит, что зима будет долгой, но мечи в кузнях точит исправно. На Севере становится слишком тихо, а это верный признак бури. Пишу, чтобы проверить, не забыла ли ты про кисть. Сталь не любит покоя, она ржавеет в ножнах, как и воины, запертые в четырех стенах. Надеюсь, ты не тратишь время на вышивание медведей, а продолжаешь свой «танец». Помни: расслабленные пальцы — это твоя жизнь. Молодой Волк в Винтерфелле, говорят, ходит мрачнее тучи. Теон Грейджой проговорился моему брату, что лорд-наместник потерял покой и всё чаще засиживается в Богороще. Не знаю, что ты там оставила, Медведица, но след получился глубоким. Тренируйся. Когда волки созовут стаю, я хочу видеть напарника, чья рука не дрогнет. Мой меч всё еще помнит твой выпад. Харрион Карстарк» Сьюзен медленно свернула свиток. Внутри разлилось странное чувство — не то самое смятение, которое вызывал Робб, а суровая, бодрящая уверенность. Карстарк не писал о чувствах, он писал о деле. Для него она оставалась воином, и это признание было ей дороже любых клятв. Но упоминание о Роббе и Богороще заставило её пальцы непроизвольно сжаться на пергаменте. «Засиживается в Богороще», — пронеслось в голове. Она представила его там, одного, в тишине под кровавыми листьями чардрева, сжимающего на запястье её зеленую ленту. — Что там? — Лиана вовсю тянула шею, пытаясь разглядеть буквы. — Он зовет тебя замуж? Карстарки очень богаты, Алисанна говорила, у них в замке даже полы из серебра! — Нет, Лиана, — Сьюзен слабо улыбнулась, пряча письмо за корсаж, поближе к бирюзовому браслету. — Он просто напоминает, что мне нельзя расслабляться. На Севере скоро будет очень холодно. Она встала и потянулась за своим луком. Карстарк был прав: сталь не любит покоя. А Сьюзен Пэвенси больше не собиралась быть той, кто просто ждет вестей у окна. Месяц пролетел в трудах: Сьюзен учила Лиану стрелять, помогала Алисанне с объездом береговых дозоров и до боли в суставах отрабатывала «кистевой удар» Карстарка. Письмо от Харриона она спрятала в старый ларец, ответив ему коротко и по делу: «Сталь чиста, рука не дрожит. Жду бури». А вот вестей от Дарина долго не было. Сьюзен уже начала думать, что юноша с оранжевым лосем на знамени просто забыл о своей «спасительнице», закрутившись в делах своего лорда-отца. Обида на то, что её так легко вычеркивают из жизни, нет-нет да и покалывала, пока в один из пасмурных дней, когда море ревело особенно яростно, ворон не принес весточку из Хорнвуда. Свиток пахнул костром и сургучом. Почерк Дарина был неровным, буквы прыгали, словно он писал в седле или очень спешил. «Лире Мормонт, которая не боится ледяной воды. Прости, что молчал целый лунный цикл. Мой отец решил, что раз я вернулся из Винтерфелла живым, то пора мне узнать, как пахнет налог на пушнину в самых дальних деревнях нашего леса. Я провел в седле больше времени, чем во сне. Но я не забыл ни твоего смеха у ручья, ни того, как ты смотрела на мой подарок. Твой лук у меня перед глазами каждую ночь. Надеюсь, ты уже накормила его парой жирных кроликов или, на худой конец, парой мишеней. К черту письма, Лира. Я не умею доверять бумаге то, что должен сказать лично. Я выезжаю. Отец дал добро — мы везем вам обещанный излишек зерна и пару бочек крепкого хорнвудского эля (матушка Мейдж оценит, обещаю). Жди на пристани через неделю, если море будет милостиво. Я хочу увидеть, не разучилась ли ты улыбаться в своих туманах. И да... я везу тебе кое-что еще. Не ленту, нет. Кое-что покрепче шелка. Твой Дарин Хорнвуд» Сьюзен невольно рассмеялась, прижимая письмо к груди. В этом послании не было суровости Карстарка или тяжелого присвоения Старка. В нем был Дарин — честный, шумный и живой. — Ну что там? — Алисанна, проходя мимо с охапкой дров, подозрительно прищурилась на улыбку сестры. — Опять волки воют? — Нет, Али, — Сьюзен сложила пергамент, чувствуя, как браслет с бирюзой приятно холодит кожу. — Это лось. Наш «утопленник» едет в гости. И везет нам зерно. — Хорнвуд? — Алисанна довольно хмыкнула. — Это хорошо. Его эль нам не помешает, да и парень он славный. Только смотри, Лира... Винтерфелл далеко, а Хорнвуд — вот он, за проливом. Как бы тебе не пришлось выбирать между зеленой лентой и оранжевым плащом. Сьюзен лишь отмахнулась. Она не хотела думать о выборе. Она хотела увидеть друга, который не смотрел на неё как на «добычу», а просто хотел поймать с ней рыбу.