Часть 42

Ночь накрыла Медвежий остров плотным саваном, в котором рокотание прибоя казалось дыханием самого спящего зверя. Сьюзен сидела у окна, глядя на темную кромку леса. Дарин, уснувший мертвецким сном, оставил после своих откровений в чертоге тяжелое, звенящее послевкусие. Тихий, уверенный стук в дверь заставил её вздрогнуть. Вошла Алисанна. Без доспеха, в простой шерстяной рубахе, она казалась менее грозной, но более проницательной. Сестра присела на край кровати, поставив на столик свечу. — Дарин спит, — негромко произнесла Алисанна. — А вот у меня сон как рукой сняло. Слишком много «вестей» привез этот лось в своем обозе.Сьюзен не оборачивалась. — Он пьян, Али. Ты же видела. Половину придумал, вторую приукрасил. — Пьяные не придумывают «зеленый шелк на пульсе», Лира. Они просто перестают фильтровать правду, — Алисанна помолчала, разглядывая профиль сестры. — Карстарк в напарниках, Хорнвуд в гостях с кинжалами, Старк с твоим цветом под рукавом... Ты за одну поездку собрала вокруг себя половину знамен Севера. Но меня беспокоит другое. Алисанна подалась вперед, и свет свечи подчеркнул её суровые скулы. — Ты видела Мандерли в Белой Гавани. Дейси сказала, ты... смотрела на Вендела. Долго смотрела. Сьюзен медленно повернулась к сестре. Взгляд её был тяжелым. — Я видела его лицо, Али. И я видела лицо твоей дочери. Это не «легенда о медведе». Это Мандерли. Один в один. Его манера щуриться, его разворот плеч... Зачем ты лжешь всем? Даже матери? Алисанна не отвела глаз. В её взгляде промелькнула тень старой боли, смешанной с яростным упрямством. — Потому что на Медвежьем острове она — Мормонт. Наследница. А в Белой Гавани она была бы «бастардом младшего сына», разменной монетой в их рыбных сделках. Вендел — славный малый, но он никогда не заберет её у меня. И не сделает её частью своего мира. Я выбрала для неё свободу, Лира. Ту самую, за которую ты сейчас так отчаянно цепляешься, убегая от Робба Старка. Сьюзен почувствовала, как бирюзовый браслет холодит кожу. — Я не убегаю, Али. Я просто не хочу быть трофеем. Ни чьим-то «напарником», ни чьей-то «тайной лентой». — Тогда слушай мой совет, — Алисанна встала и подошла к ней вплотную. — Ты — Лира Мормонт. Ты выжила там, где другие ломаются. Старк носит твою ленту? Пусть носит. Это его цепь, а не твоя. Карстарк хочет видеть в тебе воина? Будь им. Хорнвуд хочет быть другом? Позволь ему. Но никогда не позволяй им думать, что они владеют тобой. Будь как этот остров — его можно посетить, им можно восхищаться, но его нельзя забрать с собой в мешке. Она положила руку Сьюзен на плечо. — Мы, Мормонты, всегда платим высокую цену за свою независимость. Я заплатила её своим «медведем». Подумай, какую цену готова заплатить ты за то, чтобы твоя лента на руке Старка осталась просто тряпкой, а не арканом. Алисанна забрала свечу и вышла, оставив Сьюзен в темноте. Обида на мир, где за каждое право быть собой нужно сражаться или лгать, снова кольнула сердце. Но теперь Сьюзен знала: она не одна в этой битве. Сьюзен долго ворочалась, слушая, как ветер бьется в ставни, словно дикий зверь, требующий впустить его в тепло. Слова Алисанны об «аркане» и «цене свободы» крутились в голове, мешая забыться. То ли эль Дарина был слишком крепким, то ли бесконечные разговоры о Винтерфелле пробили брешь в её защите, но в эту ночь Робб Старк пришел к ней. Впервые. И совсем не так, как она ожидала. Ей не снились холодные залы или звон мечей. Сон был густым, окутанным паром горячих источников Богорощи. В нем не было политики, не было Кейтилин и не было долга. Был только он — без доспехов, без тяжелого мехового плаща, в одной тонкой полотняной рубахе, расстегнутой у ворота. Во сне Робб не был тем неловким мальчишкой, который краснел за завтраком. Он подошел к ней бесшумно, и Сьюзен почувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь прохладу ночного леса. Он не просил разрешения. Он просто взял её за левое запястье, там, где под кожей бился пульс, и медленно потянул на себя. Его пальцы коснулись бирюзового браслета, а затем скользнули выше, к самому сгибу локтя. Сьюзен хотела оттолкнуть его, возмутиться, напомнить о ленте, но голос пропал. В этом сне она не была Лирой-воительницей, она была просто женщиной, чье дыхание сбилось от близости мужчины. Робб наклонился к самому её уху, и его шепот обжег кожу: — Ты думала, что море смоет мой след, Медведица? — он медленно закатал свой левый рукав, обнажая ту самую зеленую ленту. — Она всё еще здесь. И она пахнет тобой. Во сне он коснулся своими губами её виска, а затем... Сьюзен проснулась в холодном поту, тяжело дыша и вцепившись пальцами в одеяло. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В комнате было темно и морозно, но Сьюзен чувствовала, как её щеки пылают невыносимым жаром. Она коснулась своего лица — оно было горячим. Обида на саму себя, на своё предательское подсознание, которое выкинуло такой фокус, захлестнула её. «Это просто сон», — твердила она себе, кутаясь в шкуры. — «Просто дурацкий сон из-за эля и разговоров». Но вспоминая то, как во сне его рука уверенно лежала на её талии, и тот взгляд — не щенячий, а властный, собственнический — Сьюзен снова чувствовала, как краска заливает шею. Она перевернула подушку холодной стороной, стараясь выветрить из памяти образ Молодого Волка, который оказался во сне куда опаснее, чем наяву. Утро застало её бледной и непривычно молчаливой. Когда она спустилась к завтраку и столкнулась с Алисанной, та лишь подозрительно прищурилась, заметив пунцовый румянец на скулах сестры при одном упоминании о том, что Дарин скоро проснется и продолжит свои рассказы. — Лира, ты в порядке? — спросила Алисанна, заглядывая ей в глаза. — Ты будто привидение увидела. Или... медведя покрупнее вчерашнего? Сьюзен лишь уткнулась в кубок, моля богов, чтобы никто на этом острове никогда не узнал, что снилось «грозной медведице» этой ночью.