Часть 64

В солярии стало так тихо, что слышно было только бешеное сердцебиение Лиры и треск догорающего полена в камине. Поцелуй, начавшийся как попытка смыть горечь последних дней, быстро перерос в нечто неуправляемое — жадное, обжигающее, сбивающее с ритма. Лира, обычно такая собранная и холодная, плавилась в его руках, а Робб, забыв о раненой ноге, прижимал её к себе так, будто боялся, что она растворится вместе с утренним туманом. Его рука скользнула к завязкам её дорожного платья, пальцы коснулись горячей кожи плеча, и Лира не отстранилась. Напротив, она потянула его на себя, запуская пальцы в его густые волосы. Грань была совсем близко — тонкая, как лезвие кинжала. И вдруг Робб замер. Он тяжело дышал, уткнувшись лбом в её плечо. Его руки, всё еще дрожащие от желания, медленно разжались. Лира открыла глаза, не понимая, почему мир перестал вращаться. — Нет, — выдохнул он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его взгляд был лихорадочным, но в нем проступила та самая упрямая северная твердость. — Что «нет»? — прошептала Лира, поправляя сбившийся ворот. — Знаю я вас, медведиц, — Робб горько усмехнулся, пытаясь выровнять дыхание. — Уплывешь на свой остров, как только эта война закончится. А через год будешь рассказывать своим сестрам и всему Северу старую сказку про ребенка от медведя. Что, мол, гуляла в лесу и встретила зверя. Он перехватил её руки, сжимая запястья. Бирюзовый браслет больно впился в его ладонь, но он не отпускал. — Нет, Лира. Я так не хочу. Я не хочу быть «сказкой» или твоим секретом, который ты заберешь с собой в туманы. Я не хочу, чтобы мой сын или дочь носили чужое имя и не знали своего отца. Лира смотрела на него, ошеломленная этой внезапной вспышкой собственничества и честности. Она видела, как на его левом запястье, поверх бинтов, натянулась её зеленая лента. — Робб, ты Король... — начала она, но он перебил её, почти выкрикивая слова. — Именно! Я Король! И я сам пишу свои законы. Ты выйдешь за меня, Лира Мормонт. Перед чардревом, по всем законам Севера. Чтобы никто и никогда не посмел назвать тебя моей «любовницей» или «разведчицей в постели». Чтобы ты была моей Королевой официально, а не только в моих снах. Он замолчал, глядя на неё с такой отчаянной надеждой и вызовом, что у Лиры перехватило дыхание. — Я не хочу брать тебя за закрытыми дверями, чтобы потом прятать глаза перед твоей матерью, — добавил он тише. — Я хочу, чтобы ты была со мной открыто. Перед богами и людьми. Лира стояла неподвижно. Её «голодный паек» обернулся предложением, которое могло взорвать весь Вестерос. В Нарнии она была Королевой по праву Аслана. Здесь... здесь этот мальчик с волчьими глазами предлагал ей корону, сделанную из мести и любви. Робб не отстранился. Его пальцы всё ещё сжимали её ладони, а дыхание, прерывистое и горячее, касалось её щеки. Он перестал целовать её, но не отпустил — он держал её так, будто само её присутствие в его руках было единственной преградой между ним и тем зверем, что выл внутри. Лира смотрела в его глаза, и в этот миг в ней молчала и Мормонт, и Певенси. Она всегда была Праведницей. Всегда делала то, что «должно», не задавая вопросов. В Нарнии её учили, что королева — это прежде всего долг, а сердце — лишь помеха на пути к справедливому суду. Она никогда не знала своего настоящего отца в этом мире, не помнила тепла родительских рук, и её единственным ориентиром всегда была холодная вертикаль ответственности. Но сейчас, когда смерть ходила за ней по пятам в каждом овраге Запада, когда кровь врагов ещё не просохла на её плаще, Лира вдруг ощутила пугающую, почти болезненную жажду. Она эгоистично хотела чего-то для себя. Прямо сейчас. В этом полумраке, пахнущем пылью и войной. — Ты хочешь сделать всё правильно, Робб? — её голос прозвучал тише шелеста знамён за окном, но в нём была сталь. — Ты не хочешь «сказок о медведях» и шепота по углам? Она не отвела взгляда, хотя бирюза на её запястье мелко дрожала. — Тогда сделай это официально, — отрезала она. — Не здесь, за закрытыми дверями, где нас видит только твой волк. Сделай официальное предложение перед советом. Перед твоими лордами, перед твоей матерью и перед моими сестрами. Робб замер. Его хватка на её руках стала почти болезненной, но он не разжал пальцев. — Перед советом? — переспросил он, и в его голосе прорезалась та самая дерзкая, волчья усмешка. — Ты понимаешь, что Карстарка удар хватит, а мама... мама решит, что я окончательно сошел с ума? — Если ты Король — покажи им это, — Лира горько улыбнулась, чувствуя, как её собственная «праведность» окончательно сгорает в пламени этого решения. — Объяви, что твоя Королева — не политический союз и не южная кукла в шелках. Объяви, что это та, кто проливает с ними кровь. Если ты готов стоять за меня перед ними так же, как стоял перед Вестерлингами — я скажу «да». Робб смотрел на неё долго, впитывая каждую черту её лица, словно запоминая этот миг перед тем, как мир снова взорвется. Он не поцеловал её снова. Он просто притянул её руки к своей груди, туда, где под стеганым поддоспешником бешено билось сердце. — Завтра, — пообещал он. — Завтра в главном чертоге Крэга. Они увидят, что Север выбирает по зову крови, а не по указке мейстеров. И пусть боги южан попробуют нам помешать. Лира почувствовала, как под его пальцами натянулась зеленая лента на его запястье. Это было больше, чем брак. Это был вызов всей системе, которой она привыкла служить.