Исповедь

Когда Маглор осознал, с кем именно и в какой изнанке бытия заперт его старший брат, по ту сторону сети воцарилась ледяная, звенящая тишина. В следующем треке его голос дрожал так, словно он пел на лютом морозе — священный ужас перед Темным Вала, вбитый в кости еще в Эпоху Деревьев, не изгладился за тысячелетия. Майтимо пришлось рассказывать. Долго, вплетая правду в сложные гитарные переборы и ломаный ритм. Он пел о том, как очнулся в стерильной клетке без окон и дверей. Как от невыносимого любопытства проковырял дыру в гипсокартоне и обнаружил за ней Врага, ставшего тенью самого себя. Маэдрос не скрывал ничего: ни того, как в первой вспышке ярости бил Мелькора в челюсть, ни того, как тот послушно подставлял лицо, ожидая удара как избавления. — Он не дает сдачи, Кано, — летел над бездной голос Маэдроса. — Я сдулся, я захлебнулся собственной злобой, когда понял, что бью мешок с песком. Здесь смирение — цена, какую он платит за право не гнить в раскаленной мясорубке. Он описал брату все: шипение конфорки под ладонью Мелькора, методичные порезы на его руках и багровую жидкость в больномере. Про то, как шкала вытянулась вдвое, едва Мелькор в ярости ответил на удар. Про паяльник и ножку стула Майтимо промолчал. Но рассказал о гитарах. О том, как светлое эльфийское дерево встретилось с черным дисторшном. — Мы поем вместе, брат, — горько заканчивал он свою песню. — Враг Арды сидит на полу моей кухни и выводит басовые партии к моим плачам. Мы делим одну пустоту и один ноутбук. И я не знаю, что страшнее: его присутствие или то, что я перестал желать ему смерти. Мелькор слушал эту исповедь, прикрыв глаза. И медленно перебирал струны, создавая для рассказа Маэдроса тяжелый, рокочущий фон, похожий на отдаленные раскаты грома в горах Тангородрима.