Часть 5

МЕСЯЦ 4 

 «Подготовка к родам по системе Ламазе» «На четвёртом месяце, когда токсикоз отступает, самое время начать регулярные упражнения: укрепление мышц таза, дыхательные практики и лёгкая растяжка. Занимайтесь 15–20 минут в день, избегая резких движений и положения на спине после 16 недель» Когда Фадиме наконец осталась одна дома и ей никто не мог помешать. Исо уехал на фабрику, предварительно трижды проверив, не забыла ли она поесть, не холодно ли ей. Тишина. Благословенная тишина, которую не нарушали ничьи советы, ничьи вздохи «а ты уверена, что можно?» и ничьи попытки накормить её чем-нибудь странным. Фадиме с наслаждением выдохнула, достала планшет, включила заранее скачанное видео и уселась на коврик, специальный, толстый, лилового цвета, купленный на прошлой неделе по совету продавщицы в магазине товаров для беременных. Продавщица, женщина с огромным животом и не менее огромным энтузиазмом, заверила её, что эти упражнения «изменят её жизнь» и что сама она занималась по этой программе «и родила как по маслу». — Посмотрим, как у тебя там с маслом, — пробормотала Фадиме, разворачивая коврик поближе к окну, чтобы солнце грело спину. — Только без свидетелей. На экране заиграла бодрая, слегка приторная музыка, что-то с флейтами и колокольчиками, от чего у Фадиме слегка заныло в висках. Появилась инструктор, женщина лет тридцати пяти с идеальной укладкой, в розовом спортивном костюме и с искусственной улыбкой. — Здравствуйте, будущие мамочки! — пропела инструктор высоким, слащавым голосом. — Сегодня мы будем укреплять наши тазовые мышцы и готовить тело к встрече с малышом! — Угу, — буркнула Фадиме, поправляя резинку на штанах, которые стали немного тесноваты в поясе. — Сейчас мы их укрепим. Прямо до состояния камня. Она попыталась сесть в позу, которую показывала инструктор: скрестить ноги, выпрямить спину, положить руки на колени ладонями вверх. Спина выпрямилась не до конца, она почувствовала, как поясница сопротивляется, напоминая о себе тупой ноющей болью. Ноги скрестились как-то криво, левая ступня почему-то оказалась поверх правой, хотя на экране всё было симметрично. А живот, уже заметно округлившийся, мешал наклоняться вперёд, он служил своеобразным упором, который упирался в бёдра раньше, чем Фадиме успевала принять нужное положение. — Дышите глубоко, мамочки! — щебетала инструктор, прижимая ладони к своей груди. — Вдо-о-ох через нос, вы-ы-дох через рот. Чувствуете, как кислород наполняет каждую клеточку вашего тела и тела вашего малыша? Фадиме вдохнула. Шумно, носом. Выдохнула. Тоже шумно, ртом, так, что прядь волос, упавшая на лицо, колыхнулась. Вдохнула снова. Выдохнула. На третьем выдохе она почувствовала, что начинает задыхаться, то ли от усердия, то ли от того, что инструктор дышала слишком быстро, не оставляя времени на нормальный выдох. Лёгкие горели, а в голове слегка зашумело. — Медленнее, — сказала Фадиме планшету, хмурясь.  Но инструктор на экране не слышала. Она уже перешла к следующему упражнению, «кошечка». Встать на четвереньки, выгнуть спину вверх, как разозлённый кот, потом прогнуть вниз, как ласковая кошка, которая просит еду. Фадиме вздохнула, оперлась руками на коврик и с трудом встала на четвереньки. Колени даже сквозь толстый коврик  запротестовали короткой острой болью. Она постояла секунду, привыкая к позе. Потом выгнула спину вверх насколько смогла. Позвоночник издал тихий, жалобный хруст, будто спрашивал: «Ты серьёзно?». Потом она прогнулась вниз, опустив живот к коврику. И тут же услышала, как что-то щёлкнуло в пояснице, громко, отчётливо. — Ой, — сказала она вслух, замирая. — Это, наверное, нормально. Наверное, так и должно быть. Она покосилась на экран. Инструктор, грациозная и лёгкая, словно невесомая, делала «кошечку» с такой пластикой, что позавидовала бы цирковая гимнастка. Её живот ничуть не мешал. Фадиме посмотрела на себя в зеркало, стоящее напротив. Из зеркала на неё смотрело существо, отдалённо напоминающее беременную женщину, но больше похожее на медведя, который пытается изобразить кошку и при этом умудряется занять полкомнаты. — Ладно, — вздохнула она, отводя взгляд от зеркала. — Медведь так медведь. Главное что ребёнку полезно. Она перешла к следующему упражнению, лёгкая растяжка ног. Инструктор сидела на коврике, разводила прямые ноги в стороны и с улыбкой тянулась к стопам, касаясь пальцев рук пальцами ног. Фадиме села, развела ноги, насколько позволял живот, то есть не очень широко. Живот тут же напомнил о себе, мягко, но настойчиво давя на бёдра. Она потянулась к левой стопе. Кончики пальцев остановились где-то в десяти сантиметрах от цели. Потянулась к правой. Та же история. — Чёрт, — прошептала она, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна злости, на себя, на своё непослушное тело, на инструктора с её идеальной растяжкой. Фадиме выпрямилась, упёрла руки в бока и уставилась на экран, будто тот был виноват в её неудачах. Инструктор тем временем тянулась с лёгкостью балерины, улыбалась и говорила что-то ободряющее про «принятие себя». Фадиме уже хотела выключить видео, нажать на крестик и забыть об этой затее, как о неудачном эксперименте, когда услышала следующий совет: «Не расстраивайтесь, дорогие мамочки, если что-то не получается с первого раза. Ваше тело сейчас работает за двоих. Оно перестраивается, меняется, делает невозможное. Делайте столько, сколько можете, и хвалите себя за каждый маленький шаг. Даже если этот шаг просто прийти на коврик». Фадиме замерла. Её рука, уже протянутая к планшету, остановилась в воздухе. Она посмотрела на свой округлившийся живот, на эту маленькую жизнь, которая росла внутри, на эту тёплую, тяжёлую выпуклость, которую она уже начала поглаживать по ночам, когда никто не видел. Потом перевела взгляд на экран, где инструктор по-прежнему сияла искусственной улыбкой. — Ладно, — сказала Фадиме уже мягче, убирая руку от планшета. — Один маленький шаг. Я села на коврик. Я включила видео. Я не сбежала на кухню за печеньем. Это уже три шага. Она сделала ещё одну попытку дотянуться до левой стопы. Не дотянулась, но на этот раз спина выпрямилась чуть лучше, а живот не так сильно мешал, потому что она чуть-чуть сдвинулась вперёд. И она почувствовала не боль, нет, а приятное, тянущее напряжение в задней поверхности бедра, в пояснице, в плечах. Будто мышцы, которые спали последние недели, наконец проснулись и сказали: «О, а мы работаем». — О, — удивилась Фадиме, и на её губах появилась робкая улыбка. — Кажется, работает. Немного. Она продолжила. Медленно, неуклюже, иногда ругаясь сквозь зубы, иногда смеясь над собой, особенно когда попыталась повторить упражнение «бабочка» и её колени, вместо того чтобы плавно опускаться к полу, издали звук, похожий на выстрел из мелкокалиберного ружья. Инструктор на экране перешла к упражнениям на тазовое дно, тем самым, про которые Фадиме читала в книге, но стеснялась спросить у врача. — Сжимаем и расслабляем, — командовала инструктор, и её голос стал заговорщицким, будто она открывала великую тайну. — Раз, два, три, четыре… Медленно, с удовольствием. Чувствуем, как работают наши мышцы. Фадиме сжимала и расслабляла, стараясь не смеяться вслух. Это было странно, сидеть на коврике, на четвёртом месяце беременности, и сжимать мышцы, о существовании которых она раньше даже не подозревала. Казалось, что эти упражнения не имели никакого отношения ни к йоге, ни к спорту. — Ты там жива? — раздался голос с порога — низкий, с лёгкой хрипотцой, и такой неожиданный, что Фадиме вздрогнула всем телом. Она резко обернулась, потеряла равновесие и чуть не упала на бок, успев в последний момент опереться рукой о коврик. Сердце колотилось где-то в горле, а по спине пробежал холодок испуга. Исо стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Он смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать, то ли удивление, то ли веселье, то ли лёгкий ужас. Его брови были приподняты, а уголки губ подрагивали. — Ты что здесь делаешь? — спросила Фадиме, выпрямляясь и одёргивая футболку, которая задралась, открывая полоску живота. — Я думала, ты на фабрике. До вечера. Ты сам сказал — «не жди меня раньше восьми». — Закончил раньше, — он не спеша вошёл в комнату, обошёл коврик и сел на диван, положив ногу на ногу. — Рабочие молодцы, всё сделали быстро. А ты, я смотрю, решила стать гимнасткой? Или участвуешь в конкурсе на самую необычную позу года? Он говорил спокойно, но в его глазах плясали чертики. Фадиме знала этот взгляд, сейчас начнутся подколы. — Это йога для беременных, — с достоинством ответила она, поднимая подбородок. — Очень полезно. И нечего на меня так смотреть. — А что ты делала, когда я вошёл? — Исо наклонил голову набок, изображая задумчивость. — Ты сидела на коврике, сжавшись в комок, и… подпрыгивала? Или ты пыталась изобразить улитку? — Я не подпрыгивала, — Фадиме почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я делала упражнения Кегеля. Это для укрепления мышц тазового дна. Чтобы потом легче было рожать. Она выпалила это одним духом, глядя ему прямо в глаза, как вызов. Исо нахмурился, потом его лицо медленно просветлело, и на нём появилась та самая усмешка, которую Фадиме хотелось стереть влажной тряпкой, широкая, чуть насмешливая, с лёгким прищуром. — А, — протянул он, кивая. — Те самые, про которые пишут в твоих книжках? «Сожми и расслабь, сожми и расслабь»? Я, кажется, читал эту главу, когда ты спала. Там ещё были картинки с подписями — вид снизу, вид сбоку… — Исо, — Фадиме повысила голос, чувствуя, как внутри закипает злость, замешанная на смущении, — если ты сейчас начнёшь шутить, я возьму эту подушку и… Она схватила ближайшую диванную подушку и сжала её, готовая метнуть. — Я ничего, я молчу, — он поднял обе руки в примирительном жесте, но улыбка не исчезла с его лица. — Я просто смотрю. Ты очень… сосредоточенная. У тебя даже язык от усердия высовывается, знаешь? Фадиме непроизвольно прикусила губу и отвернулась. — Это трудная работа, — буркнула она, разглядывая узор на коврике. — Растить человека внутри и ещё умудряться не развалиться на части. Ты бы попробовал. — Я бы попробовал, — согласился Исо, вставая с дивана. — Но у меня нет подходящего оборудования. Природа не наградила. Он подошёл к коврику, с интересом осмотрел планшет, на котором инструктор в розовом продолжала что-то жизнерадостно вещать, и сел рядом с Фадиме, прямо на пол, без коврика, вытянув ноги вперёд. — Подвинься, — сказал он, придвигаясь ближе. — Ты что делаешь? — Фадиме посмотрела на него с подозрением. — Сажусь рядом. Покажешь, что ещё нужно делать? Я могу помочь. Держать, поддерживать, подавать воду, я универсальный солдат. — Ага, армейский товарищ. Ты хочешь заниматься йогой для беременных? — она не поверила своим ушам. — Я хочу проводить время с тобой, — сказал он просто, без тени усмешки. — Даже если для этого придётся изображать клоуна. Или, скажем, беременную панду. Фадиме посмотрела на него. Он сидел на полу, поджав ноги по-турецки (у него получалось лучше, чем у неё ноги не скрипели), и выглядел таким неуклюжим в этой позе, таким домашним и родным, что она не удержалась и рассмеялась,сначала тихо, потом громче, так что живот заходил ходунами. — Ладно, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Давай. Инструктор говорит, нужно делать «бабочку». — Какую бабочку? — Исо насторожился. — Соединить ступни, подтянуть к себе и махать коленями. Как крыльями. Исо попытался. Он соединил ступни, подтянул их к паху, и его колени, большие, тяжёлые, мужские поднялись сантиметров на десять от пола и замерли. Он пошевелил ими, но они даже не думали опускаться. — У меня не получается, — признался он, глядя на свои колени с таким видом, будто они его предали. — А у меня получается, — Фадиме с гордостью соединила ступни, подтянула их насколько могла, живот чуть-чуть мешал, но не критично и с удовольствием начала опускать и поднимать колени. Они ходили плавно, почти как у инструктора на экране, только не так широко. — Ты гибкая, — сказал Исо с таким видом, будто признавал её победу в негласном соревновании, и легонько толкнул её плечом. — Я беременная, — парировала Фадиме, толкая его в ответ. — Это другое. У меня гормоны размягчают связки. Так в книжке написано. — А у меня, значит, связки как старые канаты, — вздохнул Исо. — Ладно, что дальше? Они сделали ещё несколько упражнений. Исо пытался помогать, поддерживал её за спину, когда она наклонялась, подкладывал подушку под колени, когда она вставала на четвереньки, подавал бутылку с водой, когда она задыхалась. Но в основном он мешал: задавал глупые вопросы («А это упражнение точно не навредит? А почему инструктор такая розовая? А ты уверена, что должна выгибаться именно так?»), комментировал её движения («Осторожнее, сейчас лопнешь») и однажды, когда она делала «собаку мордой вниз» (насколько это возможно с животом), сказал, что она похожа на панду, которая пытается залезть на бамбуковое дерево. — Исо, — простонала Фадиме, уткнувшись лицом в коврик. — Иди на кухню, свари себе кофе. Пожалуйста. Умоляю. И меня оставь в покое хотя бы на пять минут. — Не оставлю, — он устроился на коврике рядом с ней, вытянув ноги во всю длину и заложив руки за голову. — Я твой личный тренер. Буду говорить тебе «давай, ещё разок» и «ты можешь, ты сильная». Это моя новая работа. — Ты меня убьёшь, — проворчала Фадиме, но послушно вернулась в позу «кошечка». — Не убью. Ты нужна мне живая. И ребёнку тоже. Кому я буду рассказывать, как мы победили вражду семей, если ты умрёшь от йоги? Фадиме фыркнула, но продолжила. Она делала упражнения,медленно, с паузами, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. А Исо сидел рядом, иногда поправлял её положение рук, иногда просто смотрел. И в какой-то момент она поймала себя на том, что ей нравится, не столько сам процесс занятий, сколько знать, что он рядом. Даже когда он глупо шутит, даже когда называет её пандой, даже когда его присутствие отвлекает и сбивает концентрацию. — Исо, — сказала она, когда видео закончилось и на экране появилась надпись «Будьте здоровы!». — М? — Ты правда думаешь, что я похожа на панду? Она повернула голову и посмотрела на него. Он лежал на спине, глядя в потолок, и улыбался. — На очень красивую панду, — ответил он, не моргнув глазом. — На самую красивую панду в мире. У которой внутри ещё одна маленькая панда. — Панды рожают маленьких, — заметила Фадиме. — Ну вот, значит, будет маленькая панда. Или панда-мальчик. Фадиме не стала спорить. Она взяла подушку и швырнула её в него без злости, скорее для порядка. Он поймал подушку одной рукой, даже не глядя.

МЕСЯЦ 5 

 «Материнство без рецепта: как доверять себе» «Страх стать плохой матерью — один из самых распространённых среди беременных. Он не значит, что вы не готовы. Он значит, что вы уже любите. Говорите о своих страхах вслух — с мужем, с подругой, с зеркалом. Тишина делает страхи больше» Фадиме вышла из детского магазина с небольшим пакетом в руке. Она не планировала ничего покупать, просто гуляла, дышала морским воздухом, и вдруг, как удар под дых, захотелось зайти. Захотелось купить что-нибудь для ребёнка. Раньше она не могла этого сделать, боялась, что сглазит, что купленные раньше срока вещи принесут беду. Глупое суеверие, от которого она сама смеялась, но внутри оно сидело крепко, как заноза. А сегодня  отпустило. Или она просто устала бояться. В магазине она бродила между стеллажами с крошечными распашонками, носочками, игрушками и чувствовала себя чужой в этом мире розового и голубого. Продавщица женщина с добрым лицом и бесконечным терпением предложила помочь, но Фадиме отказалась. Ей хотелось самой найти что-то, что тронет её сердце. И она нашла: пинетки. Маленькие, бежевые, с вышитыми медвежатами. Такие мягкие, что казались призрачными. Фадиме открыла дверь своего пикапа, дверь скрипнула, как всегда, и закинула пакет на пассажирское сиденье. Движение вышло неаккуратным, пакет перевернулся, и пинетки выпали,одна упала на сиденье, другая скатилась на резиновый коврик. Девушка аккуратным движением подняла их. Она повертела пинетки в руках, разглядывая каждую строчку, каждый шов. В её ладонях они были совсем крошечными, помещались на ладони целиком, мягкими, почти невесомыми. Она провела пальцем по вышитому медвежонку и представила, какой крошечной будет ножка её ребёнка. Сможет ли она вообще держать его? Не сломает ли? Не сделает ли больно? Фадиме захлопнула дверь пикапа и, вместо того чтобы поехать домой, пошла в сторону набережной. Она не знала, зачем. Просто не хотелось возвращаться в пустой дом, где Исо будет только вечером. Она села на ближайшую скамейку, деревянную, тёплую от солнца, и начала наблюдать. Вокруг была суета: школьники стайками шли после уроков, громко смеясь и толкая друг друга, старики прогуливались неспешным шагом, опираясь на трости, мамочки с колясками останавливались поговорить, показывая друг другу своих малышей. Обычный городской пейзаж, который раньше Фадиме не замечала. А сейчас он резал глаза. Она вздохнула и повернула голову в сторону. На соседней скамейке сидела женщина и мальчик лет десяти. На плечах у мальчика висел тяжёлый рюкзак, казалось, он весит больше самого ребёнка. Его мать, женщина лет сорока с уставшим лицом, что-то недовольно ему объясняла. Её голос быстро переходил на повышенные тона, и прохожие оборачивались. Фадиме не хотела подслушивать, но слова сами летели в уши. — …двойка по математике, позор! А вчера директор звонил, сказал, что ты на уроке плевался бумажками! Ты кем вырастешь, а? Весь в отца пошёл! Такой же безответственный! Мальчик молчал. Он смотрел себе под ноги, перекатывал камушек носком кроссовка и не плакал. Но Фадиме видела, как его плечи напряглись, как побелели пальцы, сжимающие лямки рюкзака. — Я тебя спрашиваю, — голос матери становился всё громче, — ты меня слышишь? Ты хоть понимаешь, что я из-за тебя несплю ночами? Мальчик поднял голову. В его глазах была не боль, нет усталость. Такая взрослая, такая неправильная для десятилетнего ребёнка. — Мам, — сказал он тихо, — я понял. Я исправлю. — Вечно ты обещаешь, а потом… Фадиме отвернулась. Она не могла больше слушать. Горло сдавило, а в груди разлилось что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. «А что, если я буду такой? — пронеслось у неё в голове. — Что, если я не смогу говорить с ребёнком иначе, кроме крика? Что, если я буду срываться на нём, как эта женщина? Что, если я не знаю, как любить, потому что меня саму никто не учил?» Она зажмурилась, прижимая пакет с пинетками к груди. Вокруг по-прежнему шумели люди, кричали чайки, гудели машины. А она сидела на скамейке, маленькая и потерянная, и чувствовала, как по щеке ползёт одинокая слеза. Фадиме захотелось позвонить кому-нибудь. Эсме? Но Эсме сейчас с Енги, она устала, у неё свои заботы. Фериде? У неё и так проблем в суде полно. Исо? Но он на работе, и его нельзя отвлекать по пустякам. Да и что она ему скажет? «Я боюсь стать плохой матерью»? Он поймёт, но не сможет помочь. Он мужчина, он не чувствует этого страха, такого липкого, такого всепоглощающего. Мама. Фадиме вдруг остро, до боли, до спазма в горле, захотелось к маме. Чтобы мама обняла её, погладила по голове и сказала: «Глупая, всё будет хорошо. Ты справишься. Я в тебя верю». Но мамы не было. Она умерла, когда Фадиме была маленькой. И некому было обнять, некому было сказать, что страх  это нормально. Фадиме вытерла слёзы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и встала. Она не могла больше сидеть на этой скамейке, слушать чужую ссору и чувствовать себя такой одинокой. Она пошла к пикапу, не глядя по сторонам. Пинетки в пакете тихо шуршали, напоминая ей, что она уже не одна, внутри неё кто-то есть. — Фадиме? — знакомый голос раздался из-за спины. Девушка вздрогнула и резко развернулась. Перед ней стояла Зарифе, её свекровь, женщина с властным лицом, тёмными глазами и седыми прядями в волосах, которые появились совсем недавно и она не думала их закрашивать. На ней было тёмное длинное пальто, а в руках  большие пакеты, из которых виднелась детская одежда, крошечные кофточки, ползунки, шапочки и какие-то яркие игрушки. Фадиме не знала, была ли она рада этой встрече или нет. Отношения со свекровью всегда были сложными, слишком много крови, слишком много вражды и тайн между семьями. Но после новости о беременности что-то изменилось. Зарифе стала мягче, а Фадиме терпимее. Увидеть её здесь, на набережной, было неожиданно. — Что случилось? — Зарифе подошла ближе, прищурилась, разглядывая лицо невестки. — Почему глаза на мокром месте? Опять этот дурак Исо тебя расстроил? Я ему уши надеру. — Нет, — поспешно сказала Фадиме. — Исо ни при чём. — А ну прекрати реветь, — свекровь поставила пакеты на скамейку и достала оттуда крошечную распашонку небесно-голубого цвета. — Смотри, что я купила будущему львёнку. Видишь, какие медвежата? Я три магазина обошла, пока нашла с медведями, а не с зайцами. Львёнку нужны медведи,сильные звери. Фадиме выдохнула, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. Она подошла к свекрови, взяла распашонку в руки, ткань была мягкой, как облако. — Может, это будет девочка? — тихо сказала она, разглядывая голубой цвет. — Мальчик будет, — уверенно заявила Зарифе. — Я чувствую. У нас все женщины в роду чувствуют. У меня, когда я носила Исо, тоже живот был как арбуз, и я точно знала сын. Так что не спорь. Она взяла Фадиме под руку. — Пошли посидим где-нибудь. Вон там, у фонтана, скамейка в тени. И ты мне всё расскажешь. Не отмазывайся, я всё равно не отстану. Они сели на скамейку под старым платаном. Вода в фонтане тихо журчала, разбрызгивая мелкие капли, которые долетали до лица и приятно холодили кожу. Зарифе разложила пакеты рядом, достала две бутылки с водой и протянула одну Фадиме. — Пей, — сказала она. — Беременным нужно много жидкости. А то потом почки будут болеть. Фадиме послушно отпила глоток. В горле пересохло от недавних слёз. — Ну, — Зарифе повернулась к ней, скрестив руки на груди. — Рассказывай. Я вижу, что ты плакала. И не говори, что это гормоны. Гормоны это когда на ровном месте хочется солёного с вареньем. А когда женщина сидит одна на скамейке и смотрит в одну точку, значит, у неё что-то болит внутри. Фадиме молчала. Она не хотела делиться. Не хотела показывать слабость перед свекровью, женщиной, которая всегда казалась ей несгибаемой, как скала. Но слова сами рвались наружу. — Я боюсь, — сказала она наконец, глядя в фонтан. — Боюсь стать плохой матерью. Зарифе не перебила. Она просто ждала. — Я не знаю, как любить, — продолжила Фадиме, и голос её дрогнул. — Моя мама умерла, когда я была маленькой. Я не помню её объятий, не помню, как она меня утешала. Я росла в злости, в борьбе, в ненависти к вашей семье. Я не умею быть нежной. А теперь у меня внутри ребёнок, и я боюсь, что не смогу дать ему то тепло, которое ему нужно. Что я буду кричать, как те женщины, которые срываются на своих детей. Что я передам ему свою боль. Она замолчала. Плечи её дрожали. Зарифе вздохнула глубоко, тяжело. Потом положила свою руку поверх руки Фадиме. Ладонь у неё была сухой, тёплой, с выступающими венами. — Девочка, — сказала она тихо, — ты думаешь, я не боялась? Фадиме подняла на неё глаза. — Когда я ждала Фатиха, — продолжала Зарифе, глядя куда-то вдаль, — вокруг была вражда. Ваша семья и наша. Кровь, ссоры, угрозы. Я каждую ночь просыпалась в холодном поту, потому что боялась: а вдруг они убьют моего мужа? А вдруг меня убьют? А вдруг ребёнок родится в этой ненависти и сам станет злым? Она сжала пальцы Фадиме. — Я боялась, что не смогу его защитить. Что мир слишком жесток. Что я недостаточно сильная. Я плакала тайком, чтобы никто не видел. А когда родился Исо такой маленький, такой беспомощный, то страх всё ещё был, я смотрела на него и думала: «Как я выращу его, если сама боюсь?» — И что вы сделали? — прошептала Фадиме. — Я просто любила своих сыновей, — ответила Зарифе. — Каждый день. Несмотря на страх. Несмотря на то, что вокруг стреляли и убивали. Я брала каждого на руки, и говорила: «Ты мой свет, ты моя жизнь, ты не будешь таким, как они». И онивыросли. Не идеальными, конечно, — она усмехнулась, — но хорошими людьми, Исо и Оруч так точно.  Фадиме шмыгнула носом. — А если я не умею любить? — спросила она. — Умеешь, — твёрдо сказала Зарифе. — Ты любишь Исо. Я вижу. А если можешь любить мужчину, сможешь и ребёнка. Это то же самое, только сильнее. И страшнее. Но ты справишься. Она отпустила руку Фадиме, полезла в пакет и достала маленькую вязаную шапочку, белую, с помпоном. — Вот, — сказала она, вкладывая шапочку в руки невестки. — Это я сама связала. Для моего первого внука. Или внучки. Пусть даже девочка, я не против, хотя чувствую, что мальчик. Фадиме смотрела на шапочку, на аккуратные петельки, на ровные ряды. В глазах снова защипало. — Спасибо, — выдохнула она. — Не за что, — Зарифе встала, отряхнула пальто. — А теперь поехали домой. Я тебя чаем напою с мятой. И не смей больше плакать на скамейках одна. Если страшно, то звони. Я, конечно, вредная, но могу и выслушать. Иногда. Фадиме улыбнулась в первый раз за этот день по-настоящему. — Хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Я постараюсь. — То-то же, — Зарифе подхватила пакеты и направилась к парковке. — А Исо скажи, чтобы не смел тебя расстраивать. А то я ему быстро объясню, как жену надо любить и уважать. Они пошли рядом. Солнце уже клонилось к закату, и набережная окрасилась в золотистые тона. Фадиме сжимала в руке тёплую шапочку, связанную свекровью, и чувствовала, как страх внутри неё понемногу отпускает. «Я справлюсь, — подумала она. — Мы справимся».  

МЕСЯЦ 6 

«Спокойная мама — спокойный малыш: практики релаксации для будущих мам» «Когда случается неожиданный стресс, ваше тело выбрасывает гормоны тревоги. Малыш чувствует всё. Сделайте три глубоких вдоха: вдох — на четыре счёта, задержка — на два, выдох — на шесть. Представьте, что вы выдыхаете страх. Повторяйте, пока пульс не успокоится. Ваше спокойствие — лучшая колыбель для ребёнка» Это случилось в обычный вторник. Исо поехал на фабрику, проверить складские помещения, которые давно не использовались. Фадиме осталась дома. Живот уже заметно округлился, и она двигалась медленнее, чаще отдыхала, но упрямо делала всё сама. Сегодня она решила перечитать главу из «Спокойной мамы» про дыхательные практики, Исо вчера сказал, что у неё появилась привычка скрежетать зубами во сне. Потом она разобрала вещи, которые подарила Зарифе и с наслаждением смотрела на детскую, которую они начали обустраивать. Звонок от Гезепа раздался после обеда, девушка подумала, что он решил спросить про её самочувствие и передать самое добрые пожелание от его жены, но... — Фадиме, — голос Гезепа был напряжённым, с хрипотцой, — ты только не паникуй. Исо… в общем, приезжай на фабрику, тут небольшая стычка. — Что значит «стычка»? — Фадиме похолодела. В горле пересохло, а живот вдруг стал тяжёлым, как камень. — Гезеп, говори прямо, не ходи вокруг.  — Трое мужиков из Фуртуны напали на него, когда он выходил со склада. Но всё нормально, царапина. Он сам идёт. Просто… он просил тебя не волноваться, но я подумал, что ты должна знать. Фадиме бросила трубку, и телефон глухо упал об столик. В голове зашумело, сердце заколотилось где-то в горле. Первым порывом было схватить ключи и вылететь из дома, но вдруг она вспомнила: «Вдох — на четыре, задержка — на два, выдох — на шесть». Она взяла ключи, надела куртку и вышла из дома. Шаг был быстрым, но не паническим. В машине она снова сделала три дыхательных цикла и проверила свой пистолет, прежде чем завести двигатель. «Спокойная мама — спокойный малыш», — повторила она, как мантру, и нажала на газ. Когда Фадиме влетела во двор склада, она увидела Исо. Он сидел на перевёрнутом ящике, а Гезеп перевязывал ему руку,поверх белого бинта уже проступала кровь. Лицо Исо было бледным, но спокойным. Рядом стояли трое мужчин, понурые, с опущенными головами, их руки были связаны за спиной. — Исо! — Фадиме подбежала к нему, опустилась на корточки прямо в пыль. — Что с тобой? Ты цел? Покажи! Она схватила его за здоровую руку, осмотрела лицо, ни царапины. Потом перевела взгляд на перевязанное предплечье. — Ножом, — спокойно сказал Исо, даже с какой-то ленцой. — Не глубоко. Гезеп говорит, даже швы не нужны. Ты бы видела их, они целились в плечо, но промахнулись. Не умеют обращаться с холодным оружием. — Ножом? — Фадиме почувствовала, как внутри закипает ярость горячая, слепая. Живот напрягся, и она снова сделала глубокий вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Выдох. — Кто? Эти? Она резко повернулась к связанным мужчинам. Двое были в возрасте, под пятьдесят, с сединой в бородах. Третий молодой, лет двадцати, с испуганными глазами. Все трое смотрели в землю, как побитые собаки. — Они из тех, кто потерял родственников в той войне, — тихо сказал Исо. — Не выдержали. Увидели меня одного, такого красивого и счастливого, и решили… напомнить, что кровь не смывается. — Напомнить? — голос Фадиме дрожал от гнева, но она снова заставила себя дышать. Вдох. Выдох. — Они тебя порезали, чтобы напомнить? Что за идиоты? — Фадиме, — Исо взял её за руку здоровой, — успокойся. Всё уже кончено. Их задержат. Я не хочу, чтобы ты волновалась. И малыш тоже. — Не волновалась? — она вырвала руку, но тут же снова взяла себя в руки. Глубокий вдох. — Ты отец моего ребёнка. Ты не имеешь права получать ножевые ранения от каких-то… от каких-то горе-мстителей. Это не геройский поступок, это идиотизм. Она осеклась, потому что заметила, как один из мужчин старший, с густой проседью поднял голову. В его глазах была не злоба, а глухая, застарелая боль, от которой у Фадиме сжалось сердце. — Простите, — сказал мужчина хрипло, почти шёпотом. — Мы не хотели убивать. Честно. Просто… у меня брат погиб в той резне. А у него отец. И у парня дядя. Года прошли, а боль не уходит. Увидели его, такого счастливого, с беременной женой… и потемнело в глазах. Думали, что он не должен забывать, не должен был родниться с Кочари.   Фадиме смотрела на этих людей, таких же, как она сама когда-то. Выросших в ненависти, потерявших близких, не знавших, куда деть свою боль. И внутри неё что-то дрогнуло. Она снова сделала дыхательный цикл, на этот раз медленно, спокойно. — Гезеп, — сказала она, не поворачиваясь к брату. — Развяжи их. — Фадиме, — начал он, но она перебила. — Я сказала. Развяжи их. Они не вернутся. Гезеп переглянулся с Исо, тот кивнул. Мужчинам развязали руки, и они быстро ушли, не оглядываясь. Только молодой на мгновение задержался, посмотрел на Фадиме и тихо сказал: «Спасибо. И простите нас, пожалуйста». Фадиме не ответила. Она смотрела им вслед, и в голове у неё было пусто и тихо, как после долгой медитации. Исо поднялся, подошёл к жене. — Ты зря их отпустила, — сказал он без злости. — Они могут снова. — Не могут, — ответила Фадиме. — Я видела их лица. Им стыдно. Они больше не придут. — Откуда ты знаешь? — Потому что я была такой же, — она повернулась к нему. — Злой. Обиженной. Готовой разорвать любого, кто носит фамилию Фуртуна. И только когда меня простили — я смогла остановиться. Теперь их очередь. Или мы никогда не выйдем из этого круга. Исо молчал. Потом притянул её к себе здоровой рукой и поцеловал в макушку. — Ты удивляешь меня, — сказал он. — Я беременная и злая, — буркнула Фадиме, уткнувшись ему в грудь. — И я только что применила дыхательную практику из книжки. Три раза. Иначе я бы этих мужиков сама порезала. Исо рассмеялся, но тут же поморщился от боли. — Поехали домой, — сказала она. — Я сама перевяжу тебе руку. Гезеп накладывает бинты как на бревно, через час отвалится. — А ты умеешь? Ты меня не убьёшь своей помощью? — вздохнул Исо, но послушно пошёл к машине. — Не убью. Ты нужен мне живой. И ребёнку тоже. Фадиме сидела на диване, осторожно снимая старый бинт. Исо терпел, изредка шипел сквозь зубы и комментировал: — Ты могла бы быть санитаркой на войне. С таким подходом,быстро, жестко, без сантиментов. — Заткнись, — беззлобно ответила Фадиме, обрабатывая рану зелёнкой. Рана оказалась неглубокой, порез в пять сантиметров, края уже начали затягиваться. — Всё будет хорошо. Шрам останется, но рука будет работать. Будешь рассказывать ребёнку, что это след от битвы с драконом. — А что, неплохая легенда, — оживился Исо. — Дракон был трёхголовый, я его победил, но одна голова успела цапнуть. — Будешь рассказывать, что это след от дурости твоих же людей, — парировала Фадиме. — И что война это глупо. И что мы зарыли топор войны, а некоторые до сих пор не могут отпустить.   Исо замолчал. Потом сказал серьёзно: — Ты не злишься на них? На этих троих? — Злюсь, — честно ответила Фадиме, накладывая свежий бинт. — Но не хочу, чтобы мой ребёнок рос с этим чувством. Я устала злиться. У меня теперь другое занятие, растить человека внутри. А для этого нужно спокойствие. Вон, книжка говорит. Она кивнула на «Спокойную маму», лежащую на столике. — Дай сюда, — Исо потянулся здоровой рукой к книге, полистал. — «Дыхание животом помогает расслабиться». Ты это делала, когда приехала? Ты была очень бледная. — Делала, — кивнула Фадиме. — Три цикла. Чуть не задохнулась, но помогло. Не хотелось устраивать сцену при твоих обидчиках. — Ты сильная, — сказал Исо, закрывая книгу. — Я беременная, — поправила она. — Это другое. Беременные женщины не сильные, они просто не могут позволить себе слабость. Иначе ребёнок пострадает. Она наложила последний слой бинта, закрепила его пластырем и поцеловала Исо в плечо. — Всё, — сказала она. — Теперь отдыхай. И не дёргай рукой. — А если я захочу тебя обнять? — Обнимай здоровой. Он обнял. Она прижалась к нему, положила голову на грудь, слушая сердце. А потом внутри у Фадиме шевельнулся малыш...сильно, будто толкнул ножкой, требуя внимания. — О, — удивилась она, положив руку на живот. — Он тоже волнуется. Слышишь, маленький? Всё хорошо. Папа жив-здоров. Просто немного поцарапали.  Было уже за полночь, когда Фадиме поняла, что не сможет заснуть. Она лежала на боку, глядя в темноту, и слушала дыхание Исо. Но сон не шёл. В голове прокручивалась одна и та же картина: Исо, бледный, сидит на ящике, а на его руке  белый бинт, проступающий красным. Глаза Гезепа, напряжённые. И эти трое с опущенными головами, но без капли раскаяния, как она сейчас поняла, начиная оценивать ситуацию трезвой головой.  — Они порезали его, — прошептала Фадиме в темноту. — Порезали моего мужа. Живот отозвался лёгким толчком, малыш, видимо, тоже не спал. — И ты туда же, — проворчала она, поглаживая округлый бок. — Одобряешь? Толчок повторился. — Вот и хорошо. Она осторожно поднялась с кровати, накинула куртку, старую, джинсовую, которую носила ещё до беременности, и на цыпочках вышла во двор. Ночь была холодной. Луна висела низко, заливая двор серебристым светом. Где-то в горах ухал филин. Достав пистолет Фадиме проверила обойму, нажала на защёлку, выщелкнула магазин, посчитала патроны. Шесть. Мало, но для предупреждения хватит. Она вставила магазин обратно, передёрнула затвор, щелчок прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Поставила на предохранитель и сунула пистолет за пояс джинсов, под широкую кофту. Живот надёжно скрывал оружие, не хуже кобуры. — Ты куда? Голос Исо раздался с порога дома, и Фадиме вздрогнула. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. На нём была только пижамная футболка, накинутая наспех, и домашние штаны. Бинт на руке светился белым в лунном свете. Лицо было бледным, но глаза горели, тем самым огоньком, который Фадиме знала слишком хорошо. — Погулять, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она даже попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Исо медленно, не торопясь, прошёл пару шагов и становился недалеко от неё. — С пистолетом? — спросил он. В голосе не было паники, только усталое любопытство. — На всякий случай, — Фадиме сунула руки в карманы куртки и выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Хочу подышать ночным воздухом.  — Погулять, — повторил Исо, и в его голосе проскользнула усмешка. — В пять утра. С пистолетом. Убедительно. Он шагнул ближе, взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Фадиме, я знаю, что ты хочешь сделать. Не надо. Она вырвалась из его хватки, мягко, но твёрдо. — Они порезали тебя, — сказала она, и голос её дрогнул. Первый раз за эту ночь. — Ты — мой муж. Отец моего ребёнка. А они просто гуляли и решили напомнить, кто мы друг другу. Ножом напомнили. Она перевела дыхание. — Я хочу напомнить им кое-что другое. — Что именно? — Исо скрестил руки на груди, но здоровой рукой, чтобы не задеть повязку. Получилось немного неуклюже. — Что Фадиме Кочари не прощает обид. И что беременность не болезнь. И что если кто-то тронет мою семью, я найду их, даже если буду на девятом месяце. И тогда им не поможет ни полиция, ни их раскаяние. Она развернулась и пошла к выходу из двора. Исо догнал её, схватил за локоть, не больно, но настойчиво. — Ты не поедешь, — сказал он, и в голосе его появились стальные нотки. — Отпусти, — Фадиме попыталась высвободить руку, но он держал крепко. — Нет. — Исо, отпусти, или я оставлю тебя дома связанным. У меня есть верёвка в машине. Он посмотрел на её живот, на этот твёрдый, упругий шар, который уже не скрыть никакой кофтой, потом в её глаза. Вздохнул, и его хватка ослабла. — Тогда я еду с тобой, — сказал он, потирая переносицу. — Чтобы ты не наделала глупостей. По крайней мере, я буду рядом, чтобы отвести тебя от края пропасти. — Я всегда делаю только правильные глупости, — ответила Фадиме, и в её голосе впервые за эту ночь проскользнуло что-то похожее на тепло.  Она села за руль, Исо  рядом. В машине было холодно, и он потянулся к печке, но Фадиме перехватила его руку. — Сиди, я сама. У тебя одна рука работает. — А ты с животом, — парировал он. — Мы прямо команда инвалидов. — Зато боеспособная, — Фадиме завела двигатель. Они ехали молча минут десять. Фадиме вела машину спокойно, даже слишком спокойно, руки на руле ровно, взгляд сосредоточен. Исо смотрел в окно, на тёмные горы, на редкие огни деревень, а потом повернулся к ней. — Ты хоть понимаешь, что ты беременна? — спросил он. В голосе не было упрёка — скорее усталое изумление. — Я в курсе, — ответила Фадиме, не отрывая взгляда от дороги. — Он меня пнул, когда мы выезжали со двора. Два раза. Видимо, одобряет. — Или пытается тебя остановить. — Тогда ему стоило родиться раньше и отобрать у меня ключи. Исо покачал головой, посмотрел на её руки, они не дрожали. — Ты ненормальная, — сказал он без злости, скорее констатируя факт. — Ты это уже говорил. Сегодня, кажется, три раза. — Надо будет повторить. Для отчёта. — Запиши в блокнот, — Фадиме сбросила скорость, поворачивая на просёлочную дорогу. — Мы почти приехали. Она заглушила двигатель в ста метрах от дома Сабри. Вокруг было тихо, только ветер гулял по полю, да где-то лаяла собака. Фадиме вышла из машины, и Исо вылез следом. — Сиди здесь, — сказала она, поправляя кофту, под которой прятался пистолет. — И не подумаю. — Исо. — Фадиме, я не оставлю тебя одну. Ты беременна, вооружена и зла. Я больше за людей волнуюсь, чем за тебя.  — Не волнуйся, - она взяла его за руку. — Ладно. Идём вместе. Но если начнётся стрельба, падай и прикрывай голову. — Ты меня убьёшь раньше, чем они, — вздохнул Исо, но послушно пошёл за ней. Фадиме постучала. Три коротких удара, уверенных. Дверь открылась почти сразу, будто внутри ждали. На пороге стоял Сабри, старший из троих. Увидев её, он побледнел так, что стал почти серым в свете тусклой лампы. — Госпожа Фадиме… — начал он, отступая на шаг. — Молчи, — она вошла в дом, толкнув его плечом — не сильно, но так, что он посторонился. Исо вошёл следом, замер у порога, скрестив руки на груди. В комнате, за низким столом, сидели те двое, средний и молодой. Перед ними стояли чашки с чаем, уже холодным. Увидев Фадиме, они вжались в стены буквально, будто пытались стать частью деревянных брёвен. — Садитесь, — Фадиме кивнула на лавку, стоявшую в углу. Голос её был спокоен, но в нём чувствовалась сила, от которой мурашки бежали по коже. — И не дышите. Они сели. Все трое. Молодой судорожно сглотнул, кадык его дёрнулся. Фадиме медленно, почти торжественно, достала пистолет из-за пояса. Металл тускло блеснул в свете лампы. Она положила его на стол — не бросила, а именно положила, аккуратно, будто это был хрупкий прибор. Мужчины замерли. Сабри закрыл глаза. Молодой побледнел ещё сильнее, а его губы задрожали. Знали про неё и её семью.  — Вы знаете, кто я, — сказала Фадиме, обводя их взглядом. — Фадиме Кочари. Вы знаете, что я могу сделать с теми, кто обижал мою семью. И вы знаете, что я ношу под сердцем ребёнка Исо Фуртуна. Она сделала паузу, длинную, тяжёлую. В комнате было слышно, как тикают настенные часы. — Наши семьи наконец заарыли топор войны, наступил мир, да он не вернёт наших близких. Но вы накинулись на своего, на Фуртуну, - Её голос стал тише, но от этого  страшнее. — За что? Сабри опустил голову. Его плечи поникли. — Мы не хотели… — Я не спрашиваю, хотели вы или нет, — перебила Фадиме, и в её голосе зазвенел металл. — Я спрашиваю: вы поняли, что сделали? — Поняли, — прошептал молодой, и его голос сорвался. — Мы… мы дураки. Мы не подумали. Мы увидели его, и старая боль… она затмила разум. — Старая боль, — повторила Фадиме. — Знакомая штука. Я тоже жила с ней годами. Но знаете что? Я нашла способ от неё избавиться. Не ножом. И не пистолетом. Она положила руку на живот. — Я выбрала лекарство. А вы выбрали яд. Она посмотрела на каждого по очереди. — Поклянитесь. Мужчины переглянулись. Сабри кивнул. — Клянёмся, — сказал он, и голос его был глухим, но твёрдым. — Больше никогда. Ни к нему, ни к кому из его семьи. Мы уйдём из деревни, если надо. Мы… — Не надо никуда уходить, — перебила Фадиме. — Живите здесь. Работайте. Но запомните: я буду смотреть. Она взяла пистолет со стола, передёрнула затвор. Звук прозвучал как выстрел в тишине, резкий, сухой. Молодой вздрогнул, Сабри замер. — Если я ещё раз услышу, что кто-то из ваших тронул мою семью или снова вносит раздор между семьями, — она посмотрела каждому в глаза, задержавшись на каждом на пару секунд, — я вернусь. Не одна. И не с одним пистолетом. Она убрала оружие за пояс, накрыла кофтой. — Вопросы есть? Тишина. — Отлично. Спокойной ночи. Она развернулась и вышла. Исо, не говоря ни слова, за ней. Они отошли от дома шагов на двадцать, и Фадиме вдруг остановилась. Прислонилась к стене сарая, закрыла лицо ладонями. Пистолет давил на поясницу. — Фадиме? — Исо подошёл ближе. — Ты как? — Я… — она опустила руки. Глаза её блестели. — Я снова это сделала? Я перегнула? — Ты была великолепна, — сказал Исо, и в его голосе было столько тепла, что она чуть не расплакалась. — О боже, — прошептала она. — Что я сделала? Она начала дрожать мелкой, нервной дрожью. Исо обнял её здоровой рукой, прижал к себе. — Ты припугнула их. И правильно сделала. Иногда страх лучшее лекарство. — А если бы пистолет выстрелил? — она подняла на него глаза. — Если бы я случайно нажала на курок? — Не выстрелил бы. Ты же сняла с предохранителя, когда села в машину. А потом поставила обратно. Я видел. — Ты всё видел? — Я всё видел, — он улыбнулся. — И всё равно люблю тебя. Даже когда ты бандитка с животом. Беременность действительно меняет тебя, дорогая жена. Она всхлипнула, потом рассмеялась нервно, с перехватом, так, что живот заходил ходуном. — Книжка «Спокойная мама» говорит, что нужно дышать и избегать конфликтов, — сказала она, вытирая слёзы. — Ты выбрала другой метод, но оне так плохо, прямо в стиле Кочари, — усмехнулся Исо. — Поехали домой, — сказала Фадиме, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Я хочу спать. И есть. И чтобы меня обнимали. - Поехали домой, сумасшедшая. Не говори только об этом никому, а то с меня вся семья шкуру снимет.