Часть 6

      МЕСЯЦ 7

«Партнёрские роды: как мужу не упасть в обморок» «На седьмом месяце начните практиковать дыхательные техники вместе с мужем. Пусть он считает вслух, держит вас за руку, подаёт воду. Репетиция снижает страх. И не забудьте собрать «тревожный чемоданчик»: документы, пелёнки, бутылка воды, носки (жене), зарядка для телефона, что-то для мужа» Было уже за полночь, когда Фадиме решила, что «тревожный чемоданчик» нуждается в ревизии. Она сидела на полу в гостиной, раскинув вокруг себя вещи, которые предстояло уложить в спортивный рюкзак, Исо настоял, что чемодан на колёсиках «не мужской», потому что настоящий отец должен носить всё на себе. Вокруг валялись пелёнки, детская распашонка, пачка сухариков, бутылка воды, документы в прозрачном файле и две пары носков, одна розовая, другая синяя, потому что пол ребёнка они решили не узнавать до последнего. Фадиме сидела, опираясь спиной на диван, и чувствовала, как живот мешает ей наклоняться вперёд. Одна её рука лежала на большом, твёрдом, как арбуз, животе, малыш сегодня толкался особенно активно, будто тоже готовился к чему-то важному. Вторая рука перебирала вещи, сверяясь со списком, который она накарябала на клочке бумаги. Список был длинным, и половина пунктов была вычеркнута, но Фадиме всё равно перепроверяла в третий раз. Исо сидел на полу напротив неё, скрестив ноги по-турецки. В его руках была очередная книжка про беременность, кажется, «Партнёрские роды», которую ему всучила Эсме со словами: «Ты же не хочешь опозориться?». Исо уже прочитал половину, делал пометки на полях и иногда вслух комментировал прочитанное с таким видом, будто готовился к экзамену. — Дорогая жена, — сказал он, переворачивая страницу, — я тут понял одну важную вещь. Фадиме даже не подняла голову. Она сосредоточенно перекладывала пелёнки, пытаясь понять, сколько их нужно… три или пять. — Ты не умеешь читать, костлявый? — ответила она, не глядя на него. — Как освобожусь, то обязательно тебе почитаю. Вслух. С выражением. Только вот найду сначала свои тёплые носки. Ты их не видел? Она попыталась встать с пола, это было целое приключение. Сначала она оперлась рукой о диван, потом подтянула одну ногу, потом вторую. Живот мешал, центр тяжести сместился, и она на секунду замерла, чтобы не потерять равновесие. Исо протянул руку, но она отказалась, гордость не позволяла. Наконец, кряхтя и чертыхаясь, она поднялась и направилась в спальню на поиски недавнего подарка свекрови. — Очень смешно, — сказал Исо, поднимаясь следом и не выпуская книгу из рук. — Тут написано, что нужно научиться практиковать дыхание. На родах будет легче. И вообще, зачем тебе носки? В роддоме тепло, там батареи как в бане. Фадиме развернулась на пороге спальни так резко, что живот качнулся, и положила руки на бока — жест, который Исо знал слишком хорошо. Это означало: «сейчас будет взбучка». — Мне просто нужны тёплые носки! — голос её звенел, но в нём чувствовалась усталая ирония. — Или ты поможешь мне их найти, или… ты ребёнка только на школьном выпускном увидишь! Исо поднял обе руки вверх, как капитулирующий солдат. — Понял, понял. Ищу носки. — Он бормотнул себе под нос, уже входя в спальню: — Ну хоть не спустя двадцать лет… Фадиме уже не слышала этой небольшой отсылки к племяннице, она была слишком занята, перерывая полки с бельём. Исо подошёл к высокому платяному шкафу, открыл дверцы и заглянул на самую верхнюю полку. Там, аккуратно сложенные стопкой, лежали вещи, которые они надевали раз в год. И среди них, красные шерстяные носки, связанные Зарифе. Тёплые, мягкие, с узором из овец. Его личная травма. — Нашёл, — сказал он, доставая носки. — Прятались под твоим старым свитером. Он протянул носки жене, и в этот момент его взгляд упал на свою любимую футболку, выцветшую серую, с давно стёршимся логотипом какой-то американской группы. Он носил её ещё студентом, и она пахла домом, стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, детством. Исо снял футболку с полки и тоже протянул Фадиме. — А футболка мне зачем? — удивилась она, повертев её в руках. — Эсме уже положила мне одежду. Сменную. И пижаму. И даже халат. — Футболка пахнет мной, — сказал Исо, и голос его стал тише, почти застенчивым. — А вдруг ты по мне соскучишься, а меня не будет рядом? Врачи могут выгнать, или я выйду позвонить, или ты захочешь меня обнять, а я в душе. Фадиме открыла рот, чтобы поспорить, чтобы сказать, что футболка ей эта не нужна, потому что муж своим присутствием её не обделял и всегда был рядом, даже когда она его прогоняла. Но почему-то её сердце ёкнуло. Тихо, но ощутимо. Она посмотрела на выцветшую ткань, прижала её к лицу на секунду, действительно пахло Исо, его одеколоном, деревом и чем-то неуловимо родным. — Ладно, — сказала она, пряча футболку в рюкзак. — Пусть лежит. Может, пригодится. Исо улыбнулся, но ничего не сказал. Они вернулись в гостиную, и Фадиме снова уселась на пол, на этот раз на подушку, которую Исо предусмотрительно подложил. Он сел рядом, открыл книгу на закладке. — Я же хотел тебе рассказать про дыхание, — напомнил он. — Садись удобнее. Он мягко взял её за руки, ладони у неё были тёплые, чуть влажные, и они устроились на диване. Фадиме откинулась на спинку, положила свободную руку на живот, где малыш снова толкнулся, будто говорил: «Я слушаю». — Слушай, — начал Исо, листая книгу. — Нужно правильное дыхание. Вот: вдох на четыре, задержка на два, выдох на шесть. Давай попробуем. Фадиме возмущённо вздохнула и оглядела комнату. Повсюду валялись вещи, которые ещё предстояло упаковать: пелёнки, детские носочки, пустышка (хотя они договорились не приучать к пустышке), книжка с картинками для новорождённых, которую подарила Эсме. Беспорядок мозолил глаза, но Исо смотрел на неё так серьёзно, что она не решилась отказаться. — Исо, прямо сейчас? — спросила она, надеясь на чудо. Лёгкий, но твёрдый кивок. Она тяжело вздохнула, но послушно выпрямила спину и положила руки на колени. — Раз, два, три, четыре — вдох, — командовал Исо, глядя на неё поверх книги. — Задержали. Выдох: раз, два, три, четыре, пять, шесть. — Я задыхаюсь, — сказала Фадиме после второго цикла. Голова слегка закружилась, и она схватилась за подлокотник дивана. — Это потому, что ты делаешь слишком глубокий вдох, — терпеливо объяснил Исо, закрывая книгу. — Нужно спокойно, как будто ты нюхаешь цветы. Не пытайся вобрать в себя весь кислород сразу. — А когда ты мне в последний раз цветы дарил? — спросила Фадиме, и в её голосе проскользнула привычная колкость. — Не помню, — честно ответил Исо. — Вот именно. Ты мне уже полгода цветов не дарил, а теперь говоришь «нюхай цветы». Нюхать нечего. Исо открыл рот, чтобы возразить, но передумал. Он встал, ушёл на кухню и вернулся с веточкой сушёной лаванды, которая висела у них над дверью для запаха. — Держи, — сказал он, протягивая веточку. — Нюхай. Это почти цветы. — Лаванда — это трава, — фыркнула Фадиме, но веточку взяла. Следующие полчаса ушли на перепалку: Исо доказывал, что лаванда это цветущее растение, Фадиме, что она не цветок, а кустарник. Потом они забыли, из-за чего начали спорить, и Исо, чтобы прекратить ссору, поцеловал её в щёку, потом в уголок губ, потом в висок. Фадиме сначала сопротивлялась, потом сдалась. Они снова вернулись к практике. На этот раз Фадиме дышала ровнее, и Исо даже похвалил её. — С дыханием разобрались, — сказала она, когда сделали десять циклов. — Что там дальше по книжке? Дальше что? — Дальше план действий, — Исо перевернул страницу. — Кто ведёт машину, кто звонит врачу, кто держит за руку. Фадиме вскинула брови в удивлении, настолько искреннем, что Исо на секунду показалось, что она сейчас рассмеётся. — То есть ты предлагаешь, чтобы я вела машину, сама себе звонила и сама себя за руку держала? — спросила она. — Нет, — быстро сказал Исо. — Всё на мне. Я веду машину, я звоню врачу, я держу тебя за руку. Твоё дело это дышать и рожать. — Ну, слава богу, — выдохнула Фадиме. — А то я уже испугалась. Она откинулась на спинку дивана, и Исо приобнял её, насколько позволял живот, который теперь служил своеобразным барьером между ними. — Не волнуйся, дорогая жена, — сказал он, гладя её по руке. — Я буду тебя поддерживать. Что бы ни случилось — я рядом. — Ты снова будешь говорить про коз? — спросила Фадиме, и в голосе её слышалась усталая усмешка. — Что я отлично с ними справляюсь, а если справляюсь с ними, то и с ребёнком справлюсь? — А что, работает? — Исо поднял голову и посмотрел на неё. — Работает, — призналась она. — Но бесит. — Это я умею, — усмехнулся он. Она шлёпнула его по груди, не сильно, скорее для порядка. — Фадиме, — сказал Исо, вдруг становясь серьёзным, — ты иногда такая жестокая, ты знаешь про это? — Знаю, — ответила она без тени раскаяния. — Но ты меня всё равно любишь. — Безумно, — сказал он, и поцеловал её в макушку.

МЕСЯЦ 8

«Гнездо для аиста: подготовка дома к рождению малыша» «В последние недели у будущей мамы просыпается «инстинкт гнездования» — желание наводить порядок, переставлять мебель, мыть всё вокруг. Не мешайте ей, но и не позволяйте поднимать тяжести. Лучше предложите помощь и делайте то, что она скажет (даже если это кажется безумным)». Последний месяц давался Исо тяжело. Подготовка к рождению ребёнка отнимала все вечера: нужно было собрать кроватку (инструкция оказалась на турецком, но с таким количеством винтиков, что даже инженер зарыдал), проверить «тревожный чемодан» раз десять, перечитать книги, которые Фадиме швыряла в него при малейшем споре. А ещё работа на фабрике только прибавлялась сезон, заказы, рабочие болели, и Исо приходилось вставать затемно, чтобы всё успеть. За окном становилось всё темнее и темнее, и с каждой секундой Фуртуне становилось беспокойнее. Фадиме осталась дома одна, в последнее время она запретила ему отпрашиваться с работы раньше времени, сказав, что «не хочет сидеть под колпаком». Исо позвонил ей три раза за последний час: сначала спросил, поела ли она, потом не замёрзла ли, потом просто услышать её голос. — Я в порядке, — ответила она в третий раз. — Ты меня задушишь своей заботой. Работай давай. — Я работаю. — Вот и работай. И не звони каждые десять минут. Она отключилась, а Исо остался сидеть в своём кабинете на фабрике, глядя в окно на серое осеннее небо. Дождь барабанил по крыше, и это только усиливало тревогу. Дверь открылась, и зашёл Адиль. На его лице играла приветливая улыбка, а на руках сидел Енги, малыш уже уверенно держал голову, таращил глаза по сторонам и что-то радостно лепетал. — Брат, что ты тут делаешь? — Исо встал с кресла, направляясь к брату жены. — Эсме отпустила тебя с ребёнком в такую погоду? — Она сама меня выгнала, — усмехнулся Адиль, пересаживая Енги на другую руку. — Сказала, что ты выглядишь хуже беременной женщины, и что я должен прийти и поговорить с тобой. Пока ты не начал заворачивать рабочих в одеяла и поить их своим же чаем. Исо вздохнул, жестом приглашая Адиля сесть на диван у окна. — Я не такой уж и нервный, — сказал он, но голос прозвучал неубедительно. — Ты звонишь Фадиме три раза за час, — Адиль устроился поудобнее, положил Енги на колени. — Она уже нажловалась Эсме и Элени. Они, кстати, тоже нервничают, но не так, как ты. — Я боюсь, — признался Исо, и это слово далось ему тяжело. — Не за себя. За неё. За ребёнка. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг я не смогу помочь? Вдруг я буду бесполезен? Адиль помолчал, гладя сына по голове. Енги ухватил отца за палец и сжал с неожиданной силой. — Знаешь, — сказал Адиль, — когда Эсме рожала, я тоже боялся. Стоял в коридоре, слушал её крики и думал: «Я не готов, я не справлюсь, я трус». А потом меня позвали, и я увидел Енги. Маленького, красного, с огромными глазами. И вдруг вся трусость куда-то делась. — И что ты сделал? — Взял его на руки, — Адиль улыбнулся. — И понял, что теперь у меня есть ещё одна причина ради которой можножить. Не только ради Эсме и Элени, а ради них троих. И страх остался, конечно, но он стал другим, не парализующим, а мобилизующим. Знаешь, как перед боем. — Я никогда не был в бою, — сказал Исо. — Ты был в бою с нашей семьёй, — напомнил Адиль. — Ты женился на Фадиме, когда вокруг была ненависть. Ты выстоял. Значит, выстоишь и сейчас. Исо посмотрел на Енги, который уже тянул руки к его кофте, пытаясь ухватить. — А если я не смогу быть хорошим отцом? — спросил он тихо. — Этому никто не учит, — Адиль передал ему Енги. — Держи. Потренируйся. Исо взял мальчика, осторожно, будто тот был из стекла. Енги уставился на него, поморгал, а потом улыбнулся беззубым ртом. — Смотри, — усмехнулся Адиль. — Уже не плачет. А ты говоришь не сможешь. — Он просто не понимает, кто перед ним. — Он чувствует. Дети чувствуют доброту. И ты её умеешь, просто не знаешь об этом. Посмотри, как ты с Фадиме, терпишь её выходки, заботишься, не бросаешь в трудную минуту. Это и есть любовь. К ребёнку она придёт сама. Исо покачал Енги на руках, и мальчик довольно загугукал. — Ты прав, — сказал он наконец. — Наверное, я просто переволновался. — Переволновался — это слабо сказано, — Адиль взял сына обратно. — Но это нормально. Значит, ты не безразличен. Плохие отцы не волнуются. Они помолчали. Дождь за окном стих, и в кабинете стало тихо. — Адиль, — сказал Исо, — спасибо. Я думал, ты придёшь меня ругать. — За что? За то, что ты любишь мою сестру? За то, что боишься за неё? — Адиль встал, поправил шапку на Енги. — Ты хороший муж, Исо. И будешь хорошим отцом. А если сомневаешься, вспомни, как ты нянчился с нашим сыном. Он тебя обожает. Они попрощались. Адиль ушёл, а Исо ещё посидел немного, глядя в окно. На душе стало легче. Он взял телефон, набрал сообщение Фадиме: «Еду домой. Люблю тебя». Ответ пришёл через минуту: «Я тоже тебя люблю. И не гони, дороги скользкие». Он улыбнулся, надел куртку и вышел. Исо открыл дверь дома и замер. Первое, что он увидел, ковёр, который лежал не на месте. Он был сдвинут к стене, а на его месте красовался новый, пушистый, бежевый, которого Исо раньше не видел. — Фадиме? — позвал он, скидывая ботинки. — Я в спальне! — донеслось оттуда. Он прошёл по коридору и остановился на пороге спальни. Зрелище было… впечатляющим. Фадиме стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, и оглядывала результаты своего труда. Кроватка, которую они так и не собрали вместе, стояла в углу собранная, с балдахином и постельным бельём в бело-голубую полоску. На пеленальном столике аккуратными стопками лежали распашонки, ползунки, шапочки и те самые пинетки с медвежатами. Полки были заставлены игрушками погремушками, мягкими кубиками, плюшевым зайцем. На комоде стояла лампа-ночник в виде овечки. — Ты… ты всё это сама сделала? — спросил Исо, чувствуя, как от умиления сжимается горло. — А кого мне было звать? — Фадиме повернулась к нему. На лице её была усталость, но в глазах горел огонь победителя. — Ты на фабрике, Эсме с ребёнком, Элени и Оруч с пациентами. Пришлось самой. — Кроватку? — не поверил Исо. — Инструкция была дурацкая, но я справилась. Правда, один винт остался, но я его засунула в ящик. Вдруг пригодится. — Фадиме, ты на восьмом месяце! — И что? Я не инвалид, — она положила руку на живот. — Он мне помогал. Давал советы. — Он ребёнок, он не умеет давать советы. — А вот и умеет. Когда я прикручивала спинку, он толкнулся два раза значит, одобрил. А когда я вешала балдахин, он затих… любовался. Исо подошёл ближе, обнял её со спины, положил подбородок на плечо. — Ты удивительная, — сказал он. — И немного сумасшедшая. — Это ты виноват, — она откинула голову ему на грудь. — Это ты сделал меня такой. — Горжусь. Они постояли так, глядя на кроватку. Внутри у Фадиме шевельнулся малыш — будто говорил: «Нравится, мама? Я тут при чём». — Исо, — сказала она через минуту. — М? — Ты не злишься, что я без тебя всё сделала? — Злюсь, — честно ответил он. — Но не сильно. Потому что понимаю: ты бы всё равно не дождалась. Ты — Фадиме Кочари. Моя жена. Моя любимая жена, которая не даёт мне покоя. — Это ты не даёшь мне покоя, — она повернулась к нему лицом. — Ты приехал, а я ещё не закончила. Нужно помыть полы в детской. — Полы вымою я. — И погладить пелёнки. — Я поглажу. — И разобрать аптечку. — Фадиме, — он взял её за руки, — сядь. Отдохни. Я всё сделаю. Твоё дело — рожать. Моё — всё остальное. — Ты так говоришь, будто рожать это легко. — Я знаю, что это не легко. Поэтому я буду рядом. Дышать. Держать за руку. И говорить, что ты справишься. Она посмотрела на него, и вдруг на глаза навернулись слёзы, не от грусти, а от чего-то огромного, что переполняло её изнутри. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — А теперь садись на диван и смотри, как я работаю. Она села. Исо взял швабру, намочил тряпку и начал мыть полы в детской. Фадиме наблюдала за ним, гладя живот, и улыбалась. — Ты пропустил угол, — сказала она. — Сейчас. — И под кроваткой не вымыл. — Знаю. — И за шкафом. — Фадиме, ты издеваешься? — Немного, — она усмехнулась. — Но ты справляешься. Он закатил глаза, но продолжил. Когда полы были вымыты, он протёр их насухо, потом взял утюг и начал гладить пелёнки, неуклюже, но старательно. — Ты держишь утюг как топор, — заметила Фадиме. — Главное, что гладит, — парировал он. — Пятна не проглаживай, а то они зафиксируются. — Откуда ты знаешь? — Из книжки. — Ты и про утюг читала? — Я про всё читала, — она зевнула. — Я теперь ходячая энциклопедия по беременности и уходу за детьми. Можешь экзаменовать. — Не буду, — он отложил утюг, подошёл к ней, сел рядом. — Ты устала. Тебе нужно спать. — Я не хочу спать. Я хочу, чтобы комната была готова. — Она готова. Идеальна. Даже пылинки боятся приближаться. — Врёшь. — Вру, — он обнял её. — Но ты всё равно ложись. Завтра доделаем. Фадиме хотела возразить, но глаза уже слипались. Она прислонилась к нему, чувствуя, как его рука гладит её по спине. — Исо, — прошептала она. — М? — Спасибо, что ты есть. — Не за что, — он поцеловал её в макушку. — Спи. Она закрыла глаза. В детской горел ночник-овечка, бросая на стены мягкий голубоватый свет. Кроватка стояла, готовая принять нового человека. А они сидели на диване, обнявшись, и ждали, ждали того дня, когда их станет на одного больше. За окном снова пошёл дождь, но теперь он не казался тревожным. Он успокаивал, навевал сон, обещал свежесть и новую жизнь. Исо прошептал, глядя на жену: — Скоро, малыш ты увидишь этот мир. Он не идеален, но в нём есть любовь. И мы тебя очень ждём. Фадиме спала, и на губах её застыла лёгкая улыбка. МЕСЯЦ 9 «Письма к малышу: как рассказать о своей любви до первой улыбки» «На последних неделях беременности попробуйте написать письмо своему будущему ребёнку. Расскажите о том, как вы ждали его, о своих надеждах и страхах. Это письмо поможет вам справиться с тревогой и почувствовать связь с малышом. А через много лет вы сможете прочитать его вместе». — Это ложные схватки, Исо, — Фадиме поставила сумку на пол и сняла кроссовки, откинув в их дальний угол, передвигаться становилось всё тяжелее и тяжелее, а терпения было меньше и меньше. — Не раздевайся полностью, вдруг что, — парень направился на кухню заканчивать ужин. Фадиме села за стол, достала из ящика красивую тетрадь, купила её месяц назад, но так и не решалась открыть. Рядом положила ручку. Посидела, глядя на чистый лист. В голове было пусто, но сердце колотилось где-то в горле. — Ну, давай, — прошептала она себе. — Ты же не трусиха. Она открыла тетрадь, взяла ручку и написала: «Здравствуй, мой маленький». И замерла. Строчка получилась кривой, буквы дрожали. Фадиме выдохнула и продолжила: «Я не знаю, кто ты мальчик или девочка. Но я уже люблю тебя. Странно, правда? Я тебя даже не видела, а уже люблю. Наверное, так и бывает сначала сердце узнаёт, а потом уже глаза». Она перечитала написанное, и на глаза навернулись слёзы. «Я долго боялась. Боялась, что не смогу быть хорошей матерью. Что не справлюсь. Что передам тебе свою боль. Но потом я поняла: страх это не слабость. Это значит, что я уже думаю о тебе. А плохие матери не думают. Им всё равно». Фадиме вытерла слёзы и продолжила писать. Она рассказывала о своей жизни: о горах, где выросла, о стаде овец, которое пасла с детства, о ненависти к семье Фуртуна, которая потом превратилась в любовь. О том, как встретила Исо. Как поняла, что он её судьба. «Твой отец хороший человек. Иногда он бывает невыносимым спорит по пустякам, забывает положить носки в стирку, говорит глупости. Но он любит меня. И он уже любит тебя. Он разговаривает с моим животом по ночам, когда думает, что я сплю. Он купил тебе плюшевого зайца, хотя я сказала, что это лишнее. Он боится, что не сможет быть хорошим отцом. Но он сможет. Потому что он умеет любить. А это главное». Она писала долго. Страница за страницей. О том, как они готовили комнату, как спорили о кроватке, как Фадиме учила Исо гладить пелёнки. О том, как Эсме приносила детские вещи, а Зарифе вязала шапочки. О том, как Адиль поддерживал её. «Я не знаю, каким будет этот мир, когда ты вырастешь. Но я обещаю, я сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Я не буду кричать на тебя по пустякам. Я буду слушать. Я буду рядом. Даже когда ты будешь говорить глупости и спорить со мной. Даже когда ты скажешь, что ненавидишь меня, я всё равно буду любить. Потому что ты моя кровь. Моя жизнь. Моё чудо». Она поставила точку, закрыла тетрадь и прижала её к груди. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась. — Чем ты тут занимаешься? — Исо зашёл в комнату, вытирая руки полотенцем, с интересом заглядывя ей за плечо. — Я писала письмо нашему ребёнку, — парень слегка улыбнулся и поцеловал жену в макушку. — Я тоже напишу, но когда ты не будешь смотреть, а то я стесняюсь. Кочари засмеялась от абсурдности слов и передала ему тетрадь, Фуртуна взял её и ушёл на кухню, через полчаса они убирали тетрадь в коробку для вещей связанных с ребёнком, тут уже лежали памятные вещи, как у всех молодых родителей: тесты, заключения врача, скрининги, по которым Элени догадалась кто у них будет, но пообещала молчать. -Прочитаем все вместе через лет десять, а теперь ложись спать, завтра тяжёлый день, — Исо закрыл коробку и вернул её на место. — Почему? — Мы договаривались определиться с именем для ребёнка. Я уверен, что завтра будет много споров, поэтому я спрятал твои пистолеты. Это не безопасно, в первую очередь для меня, дорогая жена. — Ты спрятал мои пистолеты? — Фадиме повернулась к нему, уперев руки в бока. — Где? — Не скажу. — Исо! — Ты меня застрелишь, если я скажу. Или если мы не договоримся об имени. Так что пистолеты подождут в тайнике, пока ребёнок не научится говорить «мама».