Глава 2. Бритен

— Ещё раз. Выше подбородок. Нет, чёрт возьми, не так высоко. Ты не на приёме у королевы. Бритен опустил подбородок. Фотограф — женщина лет сорока с вечной чашкой кофе в руке — вздохнула так тяжело, будто он лишил её последней надежды на спасение человечества. — Расслабь лицо, — сказала она. — Ты выглядишь так, будто у тебя кто-то умер. Бритен не ответил. Он попытался улыбнуться — той самой улыбкой, которая появлялась на постерах и в журналах. Фотограф поморщилась. — Это ещё хуже. Давай перерыв. Десять минут. Она вышла из студии, громко хлопнув дверью. Бритен остался один посреди белого фона, на котором обычно появлялись синие лица, драконы и чужие миры. Сейчас здесь был только он. Уставший, злой и совершенно неспособный изображать счастье. Он сел на пол, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Она прилетает завтра. Он знал это уже неделю. Выяснил случайно — увидел её имя в списке утверждённых актёров на четвёртую часть. Сначала не поверил. Перечитал пять раз. Потом позвонил агенту, который подтвердил: да, Мэдисон Беннет подписала контракт, да, она будет на пресс-туре, да, она прилетает в пятницу. Бритен не спал с того звонка. — Ты чего здесь расселся? — голос Сэма Уортингтона вырвал его из мыслей. Бритен открыл глаза. Сэм стоял в дверях, в руке — такой же кофе, как у фотографа, только его собственная кружка, потёртая, с надписью «Лучший папа на Пандоре». Шутка, которую подарили дети на прошлое Рождество. — Фотограф ушла за кофе, — сказал Бритен. — Она всегда уходит за кофе. — Сэм усмехнулся, вошёл в студию и сел рядом с Бритеном на пол. — Ты в порядке? — Нет. — Думаешь о ней? Бритен повернул голову. Сэм смотрел на него спокойно, без осуждения. Он всегда умел так смотреть — будто знал что-то, чего не знали другие. — Откуда ты знаешь? — спросил Бритен. — Все знают. Ты один делаешь вид, что это не главная новость месяца. — Я не делаю вид. — Делаешь. — Сэм отпил кофе. — И делаешь это плохо. У тебя на лице написано. Фотограф заметила. Я заметил. Скоро заметит тот парень, который моет полы в коридоре. Бритен хотел огрызнуться, но передумал. Сэм был прав. Он всегда был прав. — Я не видел её пять лет, — сказал Бритен. — Она ушла. Просто исчезла. Ни объяснений, ничего. — А ты искал? — Да. Нанял детектива. Нашёл. Но не позвонил. — Почему? Бритен провёл рукой по лицу. Он чувствовал, как под глазами залегли тёмные круги — он видел их в зеркале сегодня утром. Голубые глаза смотрели на него устало, с каким-то болезненным любопытством: ну что, дождался? — Испугался, — сказал он. — Думал, вдруг у неё новая жизнь. Вдруг она счастлива без меня. Я не хотел это разрушать. Сэм посмотрел на него долгим взглядом. — А если она не счастлива? — спросил Сэм. — Если она всё эти годы ждала, что ты придёшь? — Тогда я дурак. — Ты и так дурак. Вопрос в том, собираешься ли ты что-то с этим делать. Бритен закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло её лицо — такое, каким он запомнил его в последний раз. Уставшее, бледное, с огромными глазами, в которых плескалась боль. Он тогда не понял этой боли. Думал, что она просто устала от отношений. Только сейчас, спустя пять лет, он начал подозревать, что всё было сложнее. Она была единственной. Он не встречал никого лучше. Пять лет прошло, а он сравнивал каждую девушку с ней. И каждая проигрывала. — Она была единственной, — сказал он тихо. Слова прозвучали глухо, будто он признавался не Сэму, а самому себе. Сэм допил кофе, поднялся и хлопнул Бритена по плечу. — Тогда не упусти её снова, — сказал он. — Встань и спроси. Прямо в глаза. «Почему ты ушла?» Не дай ей сбежать во второй раз. — А если она не захочет отвечать? — Тогда ты узнаешь правду. Что бы ни случилось, это лучше, чем сидеть и гадать ещё пять лет. Сэм вышел. Бритен остался сидеть на полу. — Бритен! — крикнула фотограф из коридора. — Я старею здесь. Давай! Он встал, отряхнул штаны и вышел в студию. Следующие два часа прошли в режиме «улыбнись — повернись — подними руку — опусти руку». Фотограф щёлкала затвором, иногда что-то бормотала себе под нос, но больше не жаловалась на его лицо. Может, он действительно стал выглядеть лучше. А может, она просто выпила свой пятый кофе и перестала замечать детали. К концу съёмки у него болели скулы от искусственных улыбок. — Свободен, — сказала фотограф, откладывая камеру. — Завтра в десять примерка костюмов. Не опаздывай. Бритен кивнул и вышел на улицу. Лос-Анджелес встречал его привычной жарой и запахом бензина. Он сел в машину, завёл двигатель и поехал домой. Дорога заняла сорок минут — обычные пробки, обычные светофоры, обычная жизнь. Дом встретил его тишиной. Он скинул кроссовки в прихожей, прошёл на кухню, открыл холодильник. Пусто. Он уже неделю забывал купить продукты. Не потому, что не мог — потому, что не хотел. Есть в одиночестве было тоскливо. Он заказал пиццу. Потом сел на диван и уставился в телефон. Список участников пресс-тура. Он открывал его уже в сотый раз. Имена, имена, имена. Её имя было четвёртым сверху. Мэдисон Беннет. Он смотрел на буквы и вспоминал. Вспоминал, как они впервые встретились на съёмках «Пути воды». Ей было семнадцать, ему девятнадцать. Она пришла на пробы неуверенная, зажатая, сжимала сценарий так, будто боялась, что кто-то отнимет. Он сидел в коридоре и ждал своей очереди. Она вышла из кабинета бледная, с глазами полными слёз. — Плохо? — спросил он. — Не знаю, — ответила она. — Я забыла текст. — Это провал. Она посмотрела на него с такой ненавистью, что он чуть не рассмеялся. В её глазах — карих, тёплых, совсем не похожих на его собственные — горел огонь. Он запомнил этот взгляд. — Спасибо за поддержку, — сказала она и ушла. Через неделю их обоих утвердили. Через месяц они уже не могли смотреть друг на друга без улыбки. Ещё через месяц он впервые поцеловал её в трейлере после ночной смены. Она пахла кофе и гримом. Он запомнил этот запах на всю жизнь. Звонок в дверь прервал воспоминания. Пицца. Он забрал заказ, заплатил, закрыл дверь. Коробка была горячей, но есть не хотелось. Он положил её на стол и снова взял телефон. Диалог с Мэдди. Тот самый, который обрывался пять лет назад. Он перечитал её последнее сообщение. Короткое. Холодное. «Я не могу больше. Не ищи меня». Он тогда ответил сразу: «Что случилось? Мэдди, ответь». Потом через час: «Пожалуйста». Потом ничего. Тишина. Он звонил. Сто раз. Тысячу. Она не брала трубку. Он писал в соцсети — она блокировала его. Он прилетел в Лондон — её не было по старому адресу. Она исчезла. Словно её никогда не существовало. Бритен отложил телефон и провёл рукой по лицу. Его голубые глаза смотрели в потолок, и в них отражалась усталость человека, который слишком долго ждал ответов. Через два дня она будет здесь. В одной комнате с ним. Он сможет посмотреть ей в глаза и спросить: «Почему?» Он боялся услышать ответ. Но боялся и того, что она снова сбежит. Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Ты поел?» Он усмехнулся. Мамы всегда знают, когда их детям плохо. «Пиццу заказал», — ответил он. «Это не еда. Сходи в магазин завтра. Купи овощи». «Куплю». «Не врёшь?» «Вру». Мама ответила смайликом. Он улыбнулся. Мама была единственной, кто знал, как сильно он любил Мэдди. Она не осуждала, не советовала «забыть и двигаться дальше». Она просто слушала. И иногда говорила: «Всё будет хорошо». Он хотел верить. Он поднялся на второй этаж. Прошёл мимо спальни, мимо ванной, остановился у двери в комнату, которую так и не обустроил. Три на четыре метра. Пустые стены. Голый пол. Только коробки с вещами, которые он не распаковал после переезда. Он думал, что сделает здесь детскую. Когда-нибудь. Когда появится кто-то, ради кого это будет нужно. Пока никто не появился. Он представил, как могли бы выглядеть эти стены. Светло-голубые обои, игрушки на полках, маленькая кроватка в углу. И ребёнок — с его глазами? Или с её? Он часто думал об этом. Представлял, как держит на руках малыша, как учит его плавать, как читает сказки на ночь. Но эти мечты так и остались мечтами. Он закрыл дверь и вернулся в гостиную. Пицца остыла. Он съел один кусок, запил водой из-под крана и лёг на диван. Завтра примерка. Послезавтра — встреча с кастом. И она будет там. Он не знал, что скажет ей. Не знал, как посмотрит в глаза. Знал только, что не может больше ждать. Пять лет — слишком долгий срок для тишины. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось.