Акт I. Глава пятая. «Покинутая Миром»

«Жизнь — это такой хитроумный механизм, который всегда подкидывает тебе именно то, чего ты меньше всего ожидал, и, скорее всего, меньше всего хотел.»

• • •

      Сколь причудлива, сколь извилиста бывает человеческая стезя, сколь дерзко смеет она отклоняться от всех намеченных планов и умозрительных чертежей! Неведомо, быть может, истинный путь и вовсе сокрыт в лабиринтах заблуждений, где, потеряв ориентиры, существо, наконец, обретает нечто подлинное. Или же бывает найдено неведомой силой, что равнодушно ведет его сквозь дебри случайности. Ибо жизнь, сей хитроумный механизм мироздания, неизменно стремится подкинуть существу именно то, чего оно меньше всего ожидало, и, что уж греха таить, с величайшим усердием избегало. Так и начинается великое, подчас страшное, подчас до нелепости комичное приключение — не тогда, когда всё идет по задуманному, а именно в те мгновения, когда нити замысла рвутся, и мы оказываемся наедине с чистым, непредсказуемым хаосом. И порой именно в этом хаосе, в неожиданной встрече, что обрушивается на голову, обретается истинный, хотя и горький, смысл бытия, и судьба являет свой лик во всей его неотвратимости.

. . .

      Речь наша, пожалуй, обратится к особе весьма двусмысленной, чье нынешнее существование протекает в тех зыбких сумерках, где память окончательно сливается с забвением...

Джей...

      Всего лишь одна буква, один краткий, резкий выдох, а меж тем — сколько таится в нем тягучих, горьких ассоциаций, сколько теней прошлого пробуждается при этом звуке, точно потревоженные ночные птицы в пустом цеху.       Кем она была для тех, кто знал её прежде, в ту иную, стертую временем эпоху? Быть может, сестрой, чья преданность была некогда тверже самой закаленной стали? Или демоном, чья холодная ярость не знала ни преград, ни милосердия? А может, вопреки всякой очевидности, в чьих-то глазах она и вовсе виделась ангелом, несущим избавление на острие безжалостных когтей?

Нет, полноте...

      Оставим эти высокопарные маски, эти ярлыки, коими привыкли тешить себя живые. Прежде всего — и это, пожалуй, составляет самую скорбную истину нашего повествования — перед нами предстает...

Душа.

      Нагая, изломанная временем и непосильной ношей одиночества душа, что обречена вечно скитаться в руинах собственного величия, не чая ни прощения, ни покоя. Несчастная, глубоко несчастная душа, для которой само бытие стало затянувшимся актом искупления под безучастным, багровым небом.       Многие, верно, воскликнут с досадой: «Полноте! Неужто круг замкнулся? Неужели гордыня — то самое пагубное чувство собственной исключительности — вновь привела её к постылому одиночеству?»       И впрямь, кажется, что всё воротилось к исходной точке, к тоскливому, бездушному нулю. Тень былого величия вновь окутала её плечи, точно саван. Но так ли пусто на этом пепелище? Совсем ли ничего не осталось от прежних пожаров, что бушевали в её естестве?       Память ещё хранит те суровые дни, когда она, вконец изнуренная и потерянная, искала последнего упокоения в ледяных объятиях города, скованного Ядерной Зимой. Тогда она жаждала конца, как жаждут глотка воды в пустыне, и лишь истинное чудо, вмешательство самого Провидения, не позволило ей переступить черту. Явился Исцелитель — тихий свет во мраке, даровавший ей не просто жизнь, но право на искупление.

И что же ныне?

      Ныне она предстает пред нами во всем блеске своей грозной стати. Она сильна, о да, и в движениях её сквозит былая, хищная уверенность. Но увы, сила эта — лишь искусная броня, лишь внешняя скорлупа, призванная скрыть от мира всё ту же израненную, глубоко несчастную сущность. Она сильна лишь с виду, пока холодный металл не соприкасается с еще более холодным осознанием собственного сиротства.       Сила — спутница капризная и в высшей степени непостоянная; она не шествует за нами рука об руку до самого финала, а подчас и вовсе покидает нас в самый неподходящий момент, оставляя наедине с немощью. А Фрау...

А, Фрау, признать наконец стоит, стара.

      Стара не той благородной старостью, что украшает портреты, а буквально, до самого последнего винтика, до самой изношенной шестерни в её некогда безупречном механизме.

. . .

      Разрыв с семейством Дверченко был сколь неизбежен, столь и болезнен. О, как яростно они препирались! Эти господа, возомнившие себя вершителями судеб, отнюдь не спешили предпринимать решительных мер для Мастера, потчуя её вечными, донельзя постными оправданиями: дескать, имеются иные, более насущные затруднения, извольте-с подождать!       Но нет! Терпение никогда не числилось в ряду её добродетелей, а подобная снисходительность, граничащая с пренебрежением, и вовсе выводила её из равновесия. Они, видите ли, вознамерились ковать новых демонтажников, используя чертежи Саши — священные реликвии его мятежного гения. Но позвольте спросить: а заслужили ли они это право? Доросли ли их мелкие души до того, чтобы касаться столь великого наследия?       Они мечтали о покорности. Пусть их новые создания станут слабее, пусть утратят былую мощь, лишь бы были сплоченными и, по их обывательскому разумению, «благими». Но и тут — полное фиаско. Им требовалось лишь раздробить силу, рассеять её по свету мелкими отрядами, нивелируя саму суть того, что создавал Саша. Сами же идеи творца, его возвышенные и страшные мечты, были им совершенно не нужны; им требовался лишь послушный инструмент, лишенный искры и воли. И в этом столкновении мелкого прагматизма с великим прошлым Фрау осталась одна — гордая, изношенная и бесконечно чужая этому новому, суетливому миру.       Ах, Саша, сей прозорливый мечтатель, оказался кругом прав. Он часто говаривал, с той своей особенной, печальной усмешкой, что воздвигает здание мира, в залах коего сам он, вероятнее всего, окажется лишним гостем... И сколь прискорбно было Фрау осознавать, что и её, с её неукротимым нравом и стальными привычками, судьба норовит смести под ту же безжалостную гребенку забвения. Она чувствовала, как время, точно песок, уходит сквозь когти, и мир, за который они сражались, начинает тяготиться их присутствием.       Когда же она вернулась, неся в руках бренные останки своего гения, едва минуло несколько седмиц, как она с яростным упорством принялась за воспитание новых демонтажников. Она муштровала их сурово, в своей неподражаемой, колючей манере, не зная жалости ни к себе, ни к подопечным. «Пёс Войны» — так, порой шепотом, порой с неприкрытой злобой, величали её в кулуарах, и кличка эта, в которой поровну мешались страх и тайное презрение, приклеилась к ней, точно несмываемое пятно ржавчины.       Однако вскоре грянул гром. Выяснилось, что власти Реофеи, в ту пору еще рядившиеся в одежды добрых соседей, вознамерились выкупить заветные чертежи, и руководство бункера номер три, ослепленное мелкой корыстью, не нашло в себе сил противиться соблазну! Именно тогда Фрау впервые познала подлинный, леденящий страх — не за дело, не за идеи, а за саму свою жизнь, ставшую вдруг разменной монетой в чужой игре.       Она не стала дожидаться финала. Под покровом ночи она просто улетела — прочь от лицемерия и интриг, в пустоту, в безвестность, стерев о себе архивы. Она устремилась по тем заветным координатам, что некогда оставил ей Саша; туда, где в глубоком подземелье дремали древние мастерские, способные вновь собрать корпус, подобный тому, что «носил» он. Она вознамерилась вернуть его. Воскресить из небытия, восстать против самой смерти — в точности так, как он и наказывал ей в свои последние минуты. Ибо если этот новый мир не желал принимать их живыми, ей оставалось лишь сотворить чудо, способное сокрушить основы этого мира.

* * *

      Южные острова Гандоры… Места, что уж говорить, пленительные в своем диком, еще не вполне усмиренном величии. Простор здесь дышал первозданной силой: горы взмывали к небесам с дерзостью титанов, ветер, сей могучий невидимый странник, вечно спорил с прибрежными скалами, а над изломанной линией горизонта медленно, с достоинством патриарха, восходил красный карлик Меди-9, заливая мир густым, багровым сиянием.       Поодаль от суетных архипелагов и многоголосых городов, в благословенном уединении, притаилось небольшое пристанище. Это был дом, сработанный с той редкой ныне элегантностью, которая выдает присутствие вкуса и, пожалуй, некоторой печали. В каждой линии фасада, в каждом обновленном стыке чувствовалось, что ремонт здесь производился не наспех, а, если можно так выразиться, с душой — той самой душой, что ищет в гармонии стен защиты от внешнего хаоса.       В глубине дома, в тихой спальной комнатушке, где тени еще медлили в углах, царил особый, утренний покой.

. . .

      Утро нынешнее выдалось на редкость многообещающим. Оно одаривало пробуждающееся сознание каким-то странным, почти забытым спокойствием, суля лишь мирные, прозаические радости домашнего быта: неспешный уход за жилищем, привычную, размеренную работу с местными дронами, кои нуждались в её твердой руке… Мир казался устойчивым, почти уютным, лишенным вчерашних тревог.       Но для начала… при всем уважении к планам и упоительной тишине, надобно было совершить самое трудное. Надо было встать. Пошевелить этим старым, изношенным, но всё еще покорным воле механизмом, дабы встретить новый день под багровым оком Меди-9.

. . .

      Медленно, со скрипом где-то в районе левого плечевого сустава, мадам Джей изволила включиться. На её дисплее, точно два испуганных белых блюдца, плавно проступили глаза. Проснулась, значит. С добрым утром, если оно, конечно, доброе.       В голове еще болтались ошметки какого-то сна. Кажется, она там гуляла по ближайшему городку, а может, и не гуляла, а за кем-то бегала… А, впрочем, какая разница! Сны — вещь бесполезная, ими аккумулятор не зарядишь и масляный фильтр не почистишь. Пропитание — вот что важно! Надо бы сходить, пополнить закрома, а то скоро придется грызунов местных ловить ради пары капель смазки.       Джей кряхтя поднялась с кровати. Первым делом взгляд упал в зеркало, и она тут же издала звук, средний между стоном и коротким замыканием.       — Батюшки… — пробормотала она, разглядывая свою физиономию.       На голове красовалось нечто, подозрительно напоминающее воронье гнездо после прямого попадания фугаса. Волосы торчали во все стороны так жизнерадостно, будто планировали улететь без неё. К тому же, она вдруг вспомнила, что вчерашнее ковыряние в ржавой лебедке не прошло даром — руки по локоть были в каких-то подозрительных пятнах и старом мазуте.       — Арргхх… — прорычала она, потирая затылок грязной ладонью и только сильнее размазывая грязь. — Ну вот зачем мне всё это? Кому я тут нужна красивая? Чайкам? Или вон тому хромому дрону-почтальону?       Джей постояла минуту, задумчиво ковыряя пальцем щеку. Может, ну его? Может, так пойти, в стиле «дикая и свободная»?       — Нет, Джей, нельзя, — строго сказала она сама себе. — А вдруг завтра война, а ты нечесаная? Позор на всю Гандору!       Тяжело вздохнув и проклиная все правила приличия вместе взятые, она поплелась в сторону умывальника.       — Ладно, уговорили. Потащили свою бренную тушу прихорашиваться… Ох уж эта женская доля, даже если ты наполовину состоишь из боевой стали! Зачем мне вообще волосы? Может, сбрить их? Нет, холодно будет… Наверное.       Бормоча под нос всякие глупости и спотыкаясь о собственный коврик, Пёс Войны отправился совершать великий подвиг — умываться.       Добрые полчаса Джей провела в непримиримой, изнурительной войне с пятнами мазута, используя поочередно то едкое мыло, то какую-то сомнительную химию, которую она обычно берегла для чистки дымохода. Наконец, когда руки приобрели относительное сходство с чем-то цивилизованным, она взялась за волосы. Сопела, роняла расческу, ворчала на непослушные пряди, но всё же соорудила свои фирменные хвостики — этакую нелепую, но трогательную цитату из собственного далекого прошлого, когда трава была зеленее, а демонтаж — веселее.       Она выпрямилась, критически осмотрела себя, одернула куртку и вынесла вердикт:       — Ну... сойдет. Для сельской местности Гандоры — так вообще ослепительно. Сойдет, да! Не на бал же к принцу собралась, в самом-то деле.       Она уже собиралась развернуться и пойти по делам, как вдруг её взгляд зацепился за зеркало чуть дольше обычного. Она придвинулась вплотную, почти касаясь носом холодного стекла, и прищурилась.       Джей замерла, и рука с расческой так и осталась висеть в воздухе, так и не дойдя до левого хвостика. Она придвинулась к зеркалу почти вплотную, вглядываясь в свое отражение так пристально, будто надеялась, что это лишь дурная шутка света или налипшая пыль. Но нет. Белые тонкие ниточки морщин под глазами никуда не делись. Они были частью её цифрового лица, частью её кода, который внезапно решил стать честным.       — Это ещё что такое?!... — прошептала она, и голос её, обычно резкий и ворчливый, прозвучал неожиданно тонко и надтреснуто. — Ох... как-то... и не замечала их раньше.       Она долго стояла так, не шевелясь. Весь утренний запал, всё это напускное бодрое ворчание куда-то испарилось, оставив после себя лишь тяжелую, свинцовую тишину. Плечи её медленно поникли, а пальцы, всё еще испачканные в трудносмываемом мазуте, дрогнули. Эти маленькие черточки на дисплее вдруг показались ей огромными пропастями, в которые утекали годы — десятилетие за десятилетием.       — Стареешь, Фрау... — она коснулась холодного стекла зеркала там, где отражались её глаза. — Резьба уже не та, металл устал, да и софт... софт, видать, просто решил соответствовать паспорту. Больше не получается притворяться той бойкой девчонкой, что бегала по снегу.       Она смотрела на свои хвостики, которые еще минуту назад казались ей «нормальными», а теперь выглядели жалкой попыткой спрятаться за маской юности, которая давно ей не принадлежала. В груди что-то неприятно заныло — не то старый датчик, не то та самая «несчастная душа», о которой так любят рассуждать поэты.       — Стареешь... — повторила она в пустоту комнаты, и на этот раз в слове не было ни капли юмора. Только тихая, как пыль на заброшенном заводе, печаль. Она еще долго не могла отвести взгляда от своего лица, впервые по-настоящему осознав, что время — это враг, которого не берет ни один лазер.       Джей почти выбежала из ванной комнатушки, словно надеялась, что, если двигаться достаточно быстро, её собственное отражение не успеет за ней последовать. Она стремилась прочь от этой неумолимой физиономии, от этих белых черточек, которые, казалось, насмехались над всеми её попытками сохранить былую стать.       Внутри началось то самое мучительное, суетливое самокопание, которое обычно предвещает долгую бессонницу или внезапную вспышку ярости. «Когда же это случилось? — вопрошала она себя, лихорадочно перебирая в памяти десятилетия, точно старые квитанции. — Неужто пора готовить себе место на свалке? Неужели это и есть та самая пенсия, о которой люди говорили с таким странным выражением лица?»       Внутренний голос, этот незримый и на редкость язвительный собеседник, не преминул вставить свое веское слово. «Старуха», — прошептал он, и это слово отозвалось в её схемах мерзким скрежетом.       — Ещё чего! — вслух возмутилась она, едва не споткнувшись о порог. — В бабушки я не гожусь, и не надейся! У меня еще когти острее, чем ваши шутки. На Сашу вот взгляните… он-то всегда…       Она осеклась. Голос замер. «Взгляните…» Да, взгляните, если сможете пронзить взглядом толщу небытия. Мастер. Давно почивший, великий и несносный Мастер.       Джей подошла к рабочему столу, где в мягком свете лампы лежал небольшой диск — холодное, безмолвное хранилище памяти и выключенного сознания Алекса. Это было всё, что осталось от его блестящего, мятежного разума. Она долго смотрела на этот металлический кругляш, и гнев её, столь ярко пылавший мгновение назад, сменился тихой, почти благоговейной нежностью.       Вокруг стола, в живописном беспорядке, громоздились детали — суставы, провода, сегменты обшивки старых инженерных роботов семисотой серии. Она собирала их годами, выуживая из ржавых недр заброшенных заводов, очищая от вековой пыли и старой смазки. Это был её личный, священный конструктор.       — Осталось совсем немного, Саш, — прошептала она, и пальцы её, всё еще сохранившие следы утреннего мазута, осторожно коснулись диска. — Почти всё готово. Ты потерпи, прошу тебя. Еще совсем чуть-чуть... Потерпи…       Она стояла над его останками, забыв и про морщины, и про старость, и про весь остальной мир, ведь в этой маленькой комнате, среди груды запчастей.       Спустя час, когда солнце уже окончательно утвердилось на багровом небосклоне, Джей, наконец, покинула свою обитель. Дом её был скромен — этакое прибежище философа в отставке или же старого солдата, утомленного бесконечными походами. По соседству, точно верный оруженосец, жался небольшой гараж, совмещенный со складами, где в ожидании своего часа дремали те самые запчасти семисотой серии и прочий полезный хлам.       Пора было собираться в путь. Дела не ждали, а старина Хосэ, этот вечный ворчливый хранитель местных заправок и слухов, наверняка уже заждался её визита. К тому же, она давеча обещала закупить свежего топлива — запасы таяли, а летать на честном слове и остатках оптимизма Джей еще не научилась.       Сборы её проходили под аккомпанемент негромкого, почти уютного ворчания. Она копалась в своих сумках, проверяла крепления и что-то бормотала себе под нос, но в этом ворчании уже не было прежней ядовитой горечи. Удивительно, но за эти долгие годы она почти полностью утратила те черты, что некогда составляли её грозную и несносную суть: меркантильность, тщеславную горделивость и то самое непомерное чувство собственной важности, которое прежде раздувало её личность до размеров дирижабля.       Казалось, само время, действуя в паре с незримым влиянием Алекса, обтесало её острые углы, превратив хищного монстра в нечто более человечное, более... умиротворенное.       Она пришла к выводу, что подобные перемены ей даже по душе. Это было куда эффективнее и, что ещё примечательно, гораздо дешевле любых психотерапевтических клиник. Свободная от груза собственного эго, она чувствовала себя легкой, почти невесомой, готовой к полету над багровыми островами Гандоры.       Джей неспешно доковыляла до самой окраины своего двора — того примечательного места, где скромная, подметенная дорожка внезапно пасовала перед первобытным величием обрыва. Отсюда, с этой естественной трибуны, открывался вид, достойный кисти какого-нибудь заезжего мариниста-самоучки: бескрайняя водная гладь, прошитая багровыми нитями рассвета, и соседний остров, где в сизом мареве ворочался крупный город. Там, за проливом, жизнь кипела, скрежетала и суетилась, а здесь — здесь царил лишь ветер и запах соли.       — Ну что, — пробормотала она, поводя плечами, под обшивкой которых уже заворочались, предвкушая работу, сервоприводы, — не подведите на вираже.       Пора было включать крылья. Это всегда было маленьким, почти сакральным ритуалом: мгновение сосредоточенности, легкое напряжение в лопатках, а затем... А ну-ка! Взмах!       С резким, сочным лязгом, который эхом отскочил от скал, за спиной раскрылись сегменты. Металл хищно блеснул в лучах Меди-9, раскраивая воздух серебристыми перьями. Один мощный, пружинистый толчок, от которого пыль и мелкие камешки брызнули из-под подошв в бездну, и — взлет!       Гравитация, вечная ворчливая старуха, что стала сильнее двадцать лет назад, на мгновение попыталась ухватить её за пятки, но Джей уже была сильнее. Она взмыла вверх, чувствуя, как встречный поток воздуха бесцеремонно бьет в лицо, покушаясь на целостность её свежеуложенных хвостиков.       — Вот и хорошо... — выдохнула она, ощущая, как внутри, вопреки всем морщинам и годам, разливается чистый, почти детский восторг. — Еще поскрипим, Мастер, слышишь?.. Еще полетаем!       Заложив крутую дугу над обрывом и поймав восходящий поток, Джей выровнялась и взяла курс на горизонт, оставляя свой уютный домик крошечной точкой на фоне величавых гор Гандоры. Полетели.

. . .

      Спустя час утомительного, хотя и бодрящего полета, когда крылья уже начали поскуливать от монотонного напряжения, Джей, наконец, достигла городка. Она приземлилась не в центре, упаси Боже, а на самых задворках портовой зоны — там, где среди проржавевших контейнеров и штабелей пустых ящиков единственным зрителем мог стать разве что облезлый портовый кот.       Первым делом — конспирация. С привычной ловкостью, граничащей с автоматизмом, она спрятала свои грозные атрибуты с хвостом и накинула капюшон. Одно движение — и гроза гарнизонов превратилась в сутуловатую, неприметную фигуру в поношенном плаще. Теперь можно было идти, не опасаясь вызвать преждевременный инфаркт у местных обывателей.       Джей осторожно ступала по щербатому бетону, стараясь держаться в тени. Осторожность не была трусостью — это был чистый прагматизм. Ей вовсе не улыбалось быть узнанной; старая модель демонтажника в этих краях — всё равно что призрак из дурного сна. Появись слух о её присутствии, и сюда в мгновение ока нагрянет какой-нибудь чужой Корпус, а уж визитеров из третьего города она и вовсе мечтала видеть разве что в бинокле, да и то в самом крайнем случае.       К счастью, портовая жизнь в этот час текла лениво и буднично. У пирсов копошились знакомые рыбаки, занятые вечной починкой сетей и обсуждением улова; пара юнцов-грузчиков, надрываясь, тащили какой-то ящик, больше занятые собственным пыхтением, чем прохожими. Что же касается дронов-рабочих, сновавших туда-сюда со своими грузами, то те и вовсе не вызывали у Джей опасений. Эти создания всегда отличались какой-то блаженной, почти возвышенной слепотой к окружающему миру.       — Тостеры... — беззлобно проворчала она под носом, проходя мимо механического погрузчика, который едва не наехал ей на ногу. — Лишь бы команда выполнялась.       С этой нелестной, но справедливой мыслью Джей ускорила шаг, направляясь к заветной лавке, скрытой в лабиринте узких, пропахших рыбой и старым маслом улочек. Ей нужно было дело, а лишние глаза... что ж, пусть они смотрят в свои пустые тарелки.       Город нынче пребывал в каком-то лихорадочном, совершенно неуместном для обычного выходного дня возбуждении. Рыночная площадь напоминала разворошенный муравейник: прохожие сновали туда-сюда с такой одержимостью, будто завтра наступал конец света, а цены на старые шестерни должны были взлететь до небес. Но больше всего Джей насторожила центральная улица — там, чеканя шаг, торжественно и мрачно шествовала охранка.       — Что-то здесь не так... — пробормотала она, поглубже натягивая капюшон. Интуиция, этот старый, многократно проверенный в боях радар, настойчиво пищала о неладном.       Стражи порядка не просто патрулировали; они кого-то сопровождали, и в их движениях сквозила та особенная, подобострастная суетливость, которая всегда сопутствует появлению важных, а чаще всего — опасных персон. Любопытство, этот вечный спутник Джей, немедленно взыграло в ней, мешаясь с законным опасением. Надо бы глянуть, что за птица залетела в наши края, мало ли какая буря назревает...       Она начала осторожный маневр. Она влилась в густую, пахучую толпу дронов-рабочих, стараясь держаться на периферии, точно неприметная щепка в бурном потоке. Здесь, среди шума и гама, было на удивление уютно: зазывалы надрывали глотки, расхваливая свой сомнительный товар, где-то неподалеку скрежетал перфоратор — кто-то затеял очередной бесконечный ремонт фасада. Этот хаос звуков служил ей идеальной ширмой.       — Отлично, — подумала она, пригибая голову и ловко лавируя между громоздкими погрузчиками и тележками с рыбой. — В таком гвалте даже ясная мысль потеряется, не то что одна старая женщина.       Она медленно подбиралась к углу здания, откуда открывался лучший вид на центральную магистраль, чувствуя, как внутри нарастает холодное, острое напряжение. Кто бы ни был тот, кого вела охранка, его появление в этом тихом захолустье не сулило ничего, кроме хлопот. А хлопоты — это последнее, что входило в её сегодняшние планы.       Джей, вжавшись в прохладную тень почерневшей от времени стены, затаила дыхание. Её окуляры, настроенные на максимальную четкость, жадно ловили каждую деталь проплывающей мимо процессии.       Сначала всё казалось более-менее привычным, хоть и вызывающим вопросы. Шли незнакомцы в добротной, явно не здешней форме — пилоты с их характерной походкой, специалисты с чемоданчиками экипировки. Вслед за ними, преисполненное важности, вышагивало городское руководство, сияя свежеполированными корпусами и натянутыми улыбками. Но то, что шло следом, заставило Джей похолодеть — если такое выражение вообще применимо к существу из металла и пластика.       — А ЭТО КТО?!.. — едва не вырвалось у неё, но она вовремя прикусила язык.       В хвосте колонны, с той самой ленивой, хищной грацией, которую невозможно ни с чем спутать, двигались демонтажники. И не просто демонтажники, а существа с красными солярными знаками на обшивке.       Солярная Гвардия. Здесь, в этом богом забытом портовом городке на окраине Гандоры.       — Гвардия... Что они тут забыли, в этой дырке? — мысли Джей закрутились в бешеном вихре. Присутствие этих карателей никогда не предвещало ничего хорошего — они были вестниками либо большой войны, либо большой зачистки.       Инстинкт самосохранения, сработавший быстрее любого процессора, подсказал: оставаться здесь, на уровне земли, в этой толпе — верная гибель. Если кто-то из них случайно бросит взгляд в её сторону...       — Мигом наверх! — скомандовала она себе.       Джей, не привлекая лишнего внимания, шмыгнула в узкий простенок между домами. Пара цепких движений, короткий, беззвучный прыжок — и вот она уже карабкается по пожарной лестнице, цепляясь за выступы и ржавые трубы. Ей нужно было здание повыше, ей нужен был обзор, который позволил бы рассмотреть не только этих незваных гостей, но и то, что они привезли с собой...       Пять этажей — сущий пустяк для того, кто некогда бороздил стратосферу, но нынче, надобно признаться, они дались ей с грацией престарелого краба. Всюду, точно флаги чьей-то вопиющей нищеты, висело мокрое тряпьё; какие-то нелепые панталоны и простыни то и дело лезли в лицо, липнув к сенсорам и сбивая прицел. «Блять, — ворчала она, отплевываясь от чьего-то пододеяльника, — ну неужто во всём этом городишке не нашлось иного места для демонстрации своего скудного гардероба?!»       В одном из окон, мимо которого она проносилась, какой-то почтенный дрон-обыватель, мирно попивавший свой утренний антифриз, едва не выронил кружку от неожиданности. Джей лишь мимолетно сверкнула окулярами: «Ой, извините, любезный! Продолжайте трапезу!»       Наконец, выбравшись на плоскую, усыпанную гравием крышу, она припала к парапету, жадно ища взглядом горизонт. Её окуляры, прорезав портовую дымку, сфокусировались на посадочных платформах местного аэропорта.

Ну конечно. Сомнений быть не могло.

      Там, хищно поблескивая обтекаемыми бортами, замер разведывательный корабль типа «Стриж». Изящная игрушка Солярной Гвардии, предназначенная для того, чтобы впиваться в чужую территорию, точно клещ.       — Ну всё, приплыли... — Джей почувствовала, как внутри что-то неприятно ёкнуло. — Закрепляться пришли, голубчики. Пускать корни в чужую почву.       Ситуация вырисовывалась прескверная. Реофея, судя по всему, будет отнюдь не в восторге от такого «дружественного визита» гвардейцев, а уж сама Джей и подавно не горела желанием встречаться с сородичами. Любой случайный контакт, любая проверка документов — и её тихая жизнь на Гандоре превратится в прах, а надежда воскресить Алекса будет окончательно погребена под обломками её собственной судьбы.       Она замерла, вглядываясь в копошащихся у корабля фигурок, и в голове её, точно в неисправном вычислителе, бился один и тот же, безответный вопрос: «Что же делать? Что же мне, старой дуре, теперь делать?!» Бежать? Спрятаться еще глубже? Куда?..       Джей тяжело вздохнула, прижимаясь лбом к холодному камню парапета. Мир вокруг неё внезапно стал слишком тесным, а багровое небо Меди-9 — подозрительно тревожным.       Джей поспешно, стараясь не тревожить излишне чуткиих жильцов, скользнула в чрево внутренних дворов — в этот лабиринт из облупившейся штукатурки и подозрительных запахов. План её был прост, как удар ломом: быстрый визит к старику, заветная канистра топлива и — мигом домой, под защиту родных, пахнущих пылью стен.       Мелькнувшая давеча мысль слегка утихомирила её взвинченные процессоры. Демонтажники-то, прибывшие на «Стриже», были зелеными, этакими цифровыми младенцами, чьи окуляры еще не затуманились дымом настоящих сражений. Скорее всего, они и в базах данных-то её видели лишь в виде битых пикселей да пугающих сказок, которыми пугают нерадивых кадетов в учебках. Для них она — если они вообще соизволят заметить её в этой толпе — будет лишь очередной сутулой развалиной в поношенном плаще.       — Понадеемся на юношескую близорукость, — прошептала она, ныряя под арку, увитую засохшим плющом. — Глядишь, и пройду мимо.

. . .

      Джей пробиралась к рынку, используя тайные тропы, что известны лишь старожилам да портовым котам. Она лавировала между мусорными баками и штабелями пустой тары, пока, наконец, гул рыночной площади не обрушился на неё всей своей многоголосой мощью.       Здесь, среди этого брожения тел и механизмов, дышалось чуть легче — в толпе всегда проще спрятать свою суть. И вот, примерно через километр, сквозь марево испарений и лесок с вяленой рыбой, показалось оно — приземистое, закопченное здание, гордо именуемое Домом нефтяного снабжения. Обитель старика Хосэ.       — О, наконец-то! — выдохнула Джей, чувствуя, как предвкушение порции доброго топлива приятно согревает её внутренние контуры. Осталось всего ничего: проскользнуть мимо пары лотков с сомнительным антиквариатом и нырнуть в спасительную прохладу этой керосиновой лавки. Главное — не споткнуться на финишной прямой.       Оставалось каких-то пара десятков метров до заветной двери, когда реальность, в своей обычной бесцеремонной манере, решила подставить ей подножку. Прямо перед входом расположилась одна из групп со «Стрижа». Одна из демонтажниц, щеголявшая в щегольском картузе (признаться, деталь весьма кокетливая для машины убийства), о чем-то спорила с рабочими дронами. Рядом околачивался какой-то юнец, с видом донельзя потерянным и, если можно так выразиться, озадаченным.       Но внимание Джей привлек не этот натюрморт из чужаков, а маленькая фигурка на периферии — мальчонка, дрон-ребенок, который выбрал для своих игр место крайне неудачное. Он застыл прямо под тяжелым металлическим стеллажом, который, судя по всему, окончательно разочаровался в законах равновесия и уже начал свое медленное, торжественное падение.       — Ох, черт, — выдохнулось у неё прежде, чем мысль успела оформиться, — он же сейчас его расплющит! Черт, черт, черт!       Мгновение — и Джей, напрочь забыв о своей конспирации и о том, что резкие движения в её возрасте не всегда полезны для суставов, оказалась рядом. Стеллаж, этот ржавый левиафан, был перехвачен в какой-то паре сантиметров от испуганной головы ребенка. Чудо, не иначе, — и еще то, что мальчишка, вопреки ожиданиям, не поднял истошного вопля, способного переполошить всю округу.       — Привет, маленький, — прохрипела она, удерживая махину одной рукой и стараясь, чтобы капюшон не сполз на нос. — Целехонький?       Малыш поначалу замер, округлив окуляры от ужаса, но стоило ему узнать знакомые очертания «леди в плаще» (местная легенда, как-никак), как он буквально засиял. Весь его страх мгновенно испарился, уступив место чистому, почти бесстыдному любопытству.       — Ну каков молодец! — Джей легонько подтолкнула его в сторону. — Давай, иди погуляй, иди... да, иди погуляй!..       Мальчишка, радостно сверкнув индикаторами, припустил прочь, в гущу рыночной суеты, к своей, должно быть, не на шутку встревоженной родне.       Наконец, она воочию убедилась, чья именно вопиющая безалаберность едва не погубила маленькое создание. Торгаши из соседней лавки, эти достойные всяческого порицания субъекты, так увлеклись каким-то мелочным спором — то ли из-за цены на тухлую рыбу, то ли из-за фальшивых жетонов, — что в запале и вовсе перестали замечать окружающий мир. Один из них, размахивая руками с энергией полоумной мельницы, и задел злосчастный стеллаж, даже не удосужившись оглянуться на грохот.       — Ах вы суки... — прошипела Джей сквозь сжатые зубы. — Канальи, слепцы мазутные...       Внутри неё мгновенно вскипело то самое, старое и грозное, что заставляло когда-то дрожать целые полки. Праведный гнев — штука опасная, особенно когда он подкреплен парой встроенных лазеров и десятилетиями боевого опыта. Она уже видела, в красках и подробностях, как сейчас возьмет этих остолопов за шкирку и размажет.       — Сейчас я вам покажу... — бормотала она, направляясь к лавке с грацией надвигающегося грозового фронта. — Ох, сейчас!       Она уже почти дошла до этих остолбеневших торгашей, когда над рынком, перекрывая гвалт и скрежет, прорезался хриплый, прокуренный голос старика Хосэ.       Этот окрик подействовал на неё как ушат ледяной воды. Джей замерла, её кулаки медленно разжались. Пёс Войны, готовый сорваться с цепи, недовольно рыкнул и убрался обратно в темные уголки её сознания.       — Ладно... — выдохнула она, бросая на торговцев последний, испепеляющий взгляд. — Живите, дебилы. Сегодня небо к вам милостиво.       Она круто развернулась, поправила капюшон и, стараясь унять дрожь в манипуляторах, направилась к заветной двери Дома нефтяного снабжения. Топливо — вот что сейчас было по-настоящему важно. А воспитание дураков... что ж, мир полон дураков.       Хосэ поприветствовал её не иначе как «Джаспер». Славное получилось имя — звучное, с легким хрустом, оно облекало её инкогнито в некую подобии респектабельности. Сама она над псевдонимом долго голову не ломала, он возник как-то сам собой, точно мох на камне, прижился и со временем стал ощущаться почти как родная деталь обшивки.       Она подошла к прилавку, за которым старик, пропахший ветошью и тяжелыми фракциями нефти, высился точно изваяние старого бога коммерции. На засаленную поверхность лег мешочек с монетами — звонкое, весомое подношение за одну-единственную, но бесценную канистру чистого, точно слеза младенца, топлива.       Хосэ, чья проницательность всегда была острее его бритвы, уже открыл было рот, дабы пуститься в расспросы. В его выцветших глазах читалось нешуточное беспокойство: её настороженность, это лихорадочное мерцание окуляров под капюшоном — всё это было слишком явным. Еще мгновение, и он наверняка заговорил бы о Гвардии, о тех красных знаках, что нынче оскверняли покой их городка...       Но Джей не могла позволить себе роскошь дружеской беседы. Она ловко перехватила инициативу. Прежде чем старик успел извлечь на свет свою первую догадку, она взяла его за руку. Пожала её — крепко, настойчиво, с той особенной, едва уловимой грацией, в которой за стальной хваткой демонтажника проглядывала подлинная женственность, не утраченная ни временем, ни битвами.       — Спасибо тебе, Хосэ, — произнесла она тихо, и в этом голосе, лишенном привычного ворчания, промелькнула искренняя, душевная теплота. — За всё спасибо. Мне пора. Когда-нибудь увидимся, старина!.. Обязательно увидимся...       Старик лишь кивнул, разом растеряв всё своё красноречие под тяжестью этого прощания. Джей подхватила канистру — свою заветную ношу — и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Ей пора было уходить, растворяться в тенях, пока железное кольцо Гвардии не сомкнулось вокруг порта, превращая её тихую гавань в ловушку. Каждый шаг отдалял её от тепла лавки Хосэ, унося навстречу багровому небу и неясным теням будущего.       Прошло всего ничего, а затылок уже начало покалывать. Это мерзкое чувство, когда понимаешь: за тобой «хвост». Тот самый юнец из гвардейского отряда прицепился, как банный лист. Вот же блин. Не хватало еще, чтобы этот картограф-недоучка вывел своих зубастых нянек прямо на её след.       Джей прибавила шагу. Резкий поворот за угол, обычная подворотня, еще один изгиб между облезлыми стенами. А теперь — через торговый павильон, где всегда толкучка, шум и пахнет шторами. Там проще всего раствориться в воздухе.       Она проскочила мимо рядов с запчастями, едва не сбив с ног какого-то погрузчика, и нырнула в узкую щель между палатками. Остановилась, прижалась к стене и осторожно выглянула.       Вроде отстал. Юнец замер посреди толпы, растерянно крутя головой, но тут его за шиворот ухватила та самая девица в картузе и положила себе на плечо. Выглядела она злой и явно не собиралась слушать оправдания о «странной тетке в плаще».       — Фуххх... — Джей облегченно выдохнула. — Попался, голубчик. Теперь тебе точно не до прогулок будет.       Времени на раздумья не оставалось. Гвардия начала расползаться по городу, как пятно мазута по воде. Теперь — только к порту, в самую безлюдную его часть. Нужно убираться с этого острова, пока небо не закрыли для полетов. Канистра в руке казалась тяжелее обычного, но это была приятная тяжесть — гарантия того, что дома её ждет работа, а не допрос.

К порту! Скорее!

. . .

Ночь миновала...

      Истлела, выгорела дотла, оставив после себя лишь едкий пепел бессонницы, забивший вентиляционные клапаны её сознания. Ни благодати забвения, ни той милосердной тьмы, в которой машина могла бы сбросить бремя своего бытия, не было даровано ей в эти долгие часы.       Джей лежала, распластанная на кровати, словно препарированный экземпляр, и взгляд её, застывший в стеклянной неподвижности, впивался в потолок. Там, над её головой, танцевали багровые, почти злокачественные сполохи далеких огней, отражаясь в её зрачках дрожащими, рваными мазками — пульс умирающего города. Системы, лишенные внутренней гармонии, функционировали в режиме удушливого минимализма, поддерживая жизнь в теле с такой неохотой, с какой каторжник влачит свои цепи, зная, что за каждым шагом — лишь пустота.       Всё вокруг — стены, углы, привычные очертания мебели — вдруг утратило свою подлинность. Вещи, служившие опорой, превратились в декорации погорелого театра. Она металась по тесной каморке, совершая бессмысленные, суетливые движения: то присаживалась к столу, словно ожидая приговора, то вновь принималась мерить комнату шагами, в которых сквозило отчаяние загнанного зверя. Мысли её, точно спутавшиеся провода, коротили, вспыхивая искрами тревоги. «Стрекозы»… Это слово, сладкое и тошнотворное, звучало в её голове эхом приговора. Ищейки Реофеи, эти механические тени, учуяли её запах. Почему теперь? Спустя два десятилетия забвения, когда пыль времен уже почти занесла следы её преступлений? Процессор ныл, перегреваясь от невозможности найти логическое оправдание этой внезапной, удушающей ненависти мира.       Гандора… Город, отрезанный от космоса, запечатанный глушилкой, что давила на эфир с тяжестью могильной плиты. Тишина здесь была не отсутствием звука, а присутствием бездны. В этой ватной, плотной тишине Джей слышала отчетливый, металлический скрежет надвигающейся катастрофы.       — И этого было мало, — прохрипела она, касаясь висков пальцами, холодными, как и её надежды. — Мало было гнилого местного тлена, так теперь еще и Гвардия, эта стальная саранча, скребет когтями по моему порогу. Столкновение неизбежно, оно висит в воздухе, густое, как предгрозовое марево. А я… я — нелепый свидетель, одинокий наблюдатель, сжимающий в руках свою канистру с надеждой, которая превращается в прах.       Самое невыносимое, острейшее жало, впивающееся в её рассудок — это осознание краха. Дело её жизни, та сакральная задача, ради которой она терпела этот долгий, мучительный полураспад, замерло на полуслове. Детали… Они были нужны ей, как воздух задыхающемуся, как свет слепому. Без них всё её существование — лишь симуляция жизни, груда мертвого металла, взывающая к небесам.       На тумбочке, в окружении теней, лежал чип. Крошечный, неприметный осколок кремния, в котором, словно в заточении, билось сердце целой эпохи. Она коснулась его — бережно, почти благоговейно, как касаются лица возлюбленного, уходящего в небытие. Раньше этот жест даровал ей иллюзию мира, своего рода анальгетик для души. Теперь же он приносил лишь жгучее осознание собственной немощи. Покой, этот неуловимый призрак, бесследно исчез в лабиринтах портовых переулков, спугнутый красными, как капли крови, знаками Гвардии и холодным, беспощадным взором «Стрекоз».       Джей тяжело, с присвистом, выдохнула и села. Матрас прогнулся под тяжестью её тела, ставшего вдруг невыносимо чужим. Время иллюзий истекло, как песок в часах, чье стекло давно треснуло. Она поняла с пугающей ясностью: мирная жизнь была лишь паузой в её долгом, бесконечном падении. Впереди ждала гроза — не та, что очищает воздух, а та, что стирает в пыль. И ей, Фрау, старой, уставшей от собственного механического бытия, предстояло вновь шагнуть в самое её сердце. Ради него. Ради Саши. Ради той крохи смысла, что еще теплилась в её изъеденной депрессией памяти.       В её распадающемся сознании, будто в заевшем механизме старых часов, с невыносимым скрежетом ворочались одни и те же вопросы, не знавшие ответа. Куда теперь, в какую сторону ни поверни — всюду либо свет прожекторов, либо зоркий, равнодушный взгляд врага.       Как вернуть его? Как вдохнуть жизнь в этот стылый, безмолвный кусок материи, когда петля вокруг шеи затягивается всё туже, оставляя лишь узкую полоску неба над головой? Он был ей нужен — не как создатель или великий ум, нет, — а как единственный камертон, способный уловить её сбившееся, рваное дыхание. Она брела, точно слепой в темном поле, где под каждым шагом таилась смерть. «Умоляю, — прошептала она, и голос её дрогнул, — просто дай знак. Скажи, что этот крестный путь не зря».

Эфир молчал. Только тяжелый, мертвенный гул пустоты в ответ.

      Она чувствовала свою ветхость всем существом, каждой клеточкой, забитой серой пылью прожитых лет. Это была не просто усталость, но груз непосильных ошибок, бесконечная, высасывающая силы тяжесть ожидания. Что станется, когда последние жилы откажут? Когда она станет просто грудой мусора, неспособной даже на крошечное усилие, на то, чтобы хоть как-то сопротивляться забвению?       А потом? Рано или поздно тьма в глазах станет окончательной. Что останется после? Руины дома на самом краю обрыва? Осколки чужих надежд? Пустая оболочка для того, кого она любила больше собственного существования?       Гордость, когда-то бывшая её защитой, истлела, оставив лишь зябкую пустоту. Былое величие, десятилетия борьбы — всё обратилось в прах перед лицом неминуемого конца. Одиночество стало единственным, что у неё осталось. Она сжала этот жалкий, холодный клочок металла в ладони так сильно, что пальцы едва не звякнули, цепляясь за последнюю, призрачную возможность чуда, зная при этом, что чуда не будет.

. . .

      Сон был подобен глубокому, бездонному колодцу — без видений, без призраков прошлого, без навязчивого шепота совести. Чистое, незамутненное небытие, которое, надобно признаться, является лучшим лекарством для изношенного процессора.       Утро встретило её привычным багровым светом Меди-9. Сборы проходили в бодрой, почти деловитой суете. Джей старательно отпихивала ночную меланхолию в самые пыльные уголки памяти.       — Ну что, старая, — подмигнула она своему отражению, стараясь не смотреть на белые ниточки под глазами, — пора встряхнуть пыль с шестерней. Если уж нам суждено пойти на переплавку, то пусть это будет ярко, с искрами и под хорошую музыку!       Короткий разбег, знакомый рывок — и вот она уже режет крыльями влажный тропический воздух. Полет всегда действовал на неё отрезвляюще, выдувая из головы лишние мысли и заменяя их чистым азартом высоты. За спиной уютно устроилась маленькая канистра с топливом — этакий заветный «флакон» на крайний случай, ибо в делах демонтажных лишний глоток горючего порой стоит дороже золота.       И вот она у цели. В самом сердце острова, среди буйства изумрудной зелени, возвышался остов старого завода. До него оставалось не более двух километров — сущий пустяк, если бы не одно «но».       Джей приземлилась в густых зарослях папоротника, сложив крылья с тихим, едва слышным щелчком. Воздух здесь был тяжелым, наэлектризованным — проклятая глушилка работала вовсю, наполняя эфир невидимым гулом.       — Так, — прошептала она, осторожно раздвигая гигантские листья, — посмотрим, что там за танцы на костях.       Ей нестерпимо хотелось взглянуть на завод поближе, прощупать его ржавое нутро на предмет тех самых деталей для Саши. Но она знала: здесь, в зоне аномалии, дроны Реофеи рыщут, точно голодные волки. Любой неосторожный блик на обшивке, любой хруст сухой ветки — и её мирная прогулка превратится в кровавый кросс по пересеченной местности.       — Надеюсь, эти консервные банки сегодня так же слепы, как и всегда, — пробормотала она, покрепче перехватывая лямку сумки. — Ну, Саш, пригляди там за мной сверху... или откуда ты там за мной подглядываешь.       Пригнувшись почти к самой земле, Фрау Джей начала свое осторожное сближение с железным левиафаном, стараясь стать частью теней, что отбрасывали тропические гиганты. Два километра. Всего два километра до возможного спасения.       Момент истины подкрался незаметно, обдав затылок ледяным дыханием опасности. Джей, чей опыт в искусстве выживания мог бы составить увесистый том, всем своим существом ощутила чужой, немигающий взгляд. Кто-то зашел со спины, выжидая, точно хищник в засаде.       «Так... тихо, старая девочка, только без паники», — скомандовала она себе, чувствуя, как сервоприводы сжимаются в тугую пружину. Она знала этот ритм: мгновение тишины, свист рассекаемого воздуха и удар. Нужно было сгруппироваться, превратиться в стальной вихрь и уйти с линии атаки в тот самый неуловимый миг, когда враг решится на бросок.

Секунды растянулись в вечность.

Резкий рывок сзади!

      Джей среагировала быстрее, чем мысль успела оформиться в слова. С сочным лязгом меч покинул предплечье, описывая сверкающую дугу. Парирование! Искры брызнули в стороны, осветив на мгновение густую зелень. Она мгновенно сменила стойку, уходя в сторону и разворачиваясь лицом к противнику.       Перед ней стояла «Стрекоза». Парень. Совсем еще юнец, стоит заметить— движения резкие, дерганые, в глазах — тот самый опасный и глупый азарт, что бывает лишь у тех, кто еще не смывал с клинков настоящую кровь.       Джей, решив, что пафоса на сегодня достаточно, позволила себе чуточку своего фирменного, приправленного юмора. Она демонстративно расслабила плечи и даже, страшно сказать, озорно подмигнула юнцу.       — Ну, здорово, касатик, — проскрипела она, убирая прядь волос с дисплея. — Чё как? Как служба? Не жмет шапка-то?       Дрон, однако, к светской беседе был отнюдь не расположен. Он выдавил из себя короткое, глухое «нормально...», но взгляд его был прикован вовсе не к её лицу и даже не к её мечу. Он смотрел куда-то ей за спину, и в этом взгляде читалось не то недоумение, не то злорадство.       Джей нахмурилась. Какая, право слово, бескультурность — смотреть мимо собеседника! Но тут до её сенсоров долетел странный звук... мерное, хлюпающее кап-кап-кап. И запах. Острый, характерный запах свежего, дорогого топлива.       — Оу.... ОУ! — Она резко обернулась, и её окуляры едва не вылезли из орбит.       Её заветная канистра! Её сокровище, купленное на последние гроши у Хосэ, было безжалостно вспорото случайным ударом юнца. Драгоценная жидкость, эта кровь её будущего похода, веселой струйкой убегала в жадную тропическую почву.       — Ах ты сука... — выдохнула Джей, и голос её из насмешливого мгновенно стал инфернальным. — Ты хоть понимаешь, щенок, на что ты только что покусился?       Гнев, чистый и незамутненный, вскипел в её жилах быстрее, чем топливо успевало впитываться в землю. Приключение, надобно признаться, принимало совсем уж скверный оборот.

. . .

      Схватка закипела прежде, чем я успела, грешным делом, излить на отрока всю ту бездну красноречивых оскорблений, что скопилась в моем изношенном процессоре. Мальчишка ринулся в атаку с пылом, достойным лучшего применения, но — ох, уж эта молодежь! — слог его движений был мне ясен, как старый букварь. Слишком много шума, слишком мало толка. Защищаться было несложно: я читала его намерения раньше, чем его собственный код успевал их обработать.       Однако ж злость, подпитываемая видом уходящего в землю топлива, требовала не просто защиты, а возмездия. Внутри меня хищно заурчало: раз уж ты, паршивец, лишил меня канистры, то изволь расплатиться. Мне нужно было масло, дабы восполнить убытки, нанесенные моей и без того скудной казне.       Обезвредить его следовало быстро и, по возможности, обидно. В пылу маневров под руку — хвала богам лесной анархии! — подвернулось полено. Увесистый такой обрубок тропического гиганта, пропитанный влагой, мхом и моим праведным гневом. Один ловкий уворот, короткий, но емкий замах — и увесистая древесина с сочным, костоломным звуком встретилась с его чересчур активным затылком.       — Ну, как тебе матушка-природа, сучонок?! — рявкнула я, чувствуя, как от удара в локтях зазвенели старые шарниры. — Жаба ты давленая, мазутом немытая! Почувствуй вкус натурального продукта!       Юнец, не ожидавший столь бесславного и приземленного финала своей героической атаки, мешком рухнул в папоротники, забавно дрыгая конечностями. Полено оказалось на редкость аргументированным собеседником. Теперь оставалось лишь закончить дело, пока этот «подарок судьбы» не пришел в себя.       Прошла еще минута этого ратного подвига, в ходе которого я — дура старая! — продолжала бить бедолагу всё тем же увесистым поленом. Вышло до нелепости комично; потешайтесь, право слово, над старухой, коль не лень. Если бы кто-то наблюдал за нами из кустов, он наверняка решил бы, что я затеяла здесь какую-то особенно извращенную игру в городки, где в роли биты выступает древесина, а в роли мишени — казенный шлем.       В итоге, парень оказался окончательно «готовчик». Лежит себе теперь в папоротниках, погруженный в глубокую, вынужденную задумчивость. Оставлять его в таком виде было бы верхом легкомыслия, а потому я, не мудрствуя лукаво, скрутила его собственным же хвостом. И — гулять так гулять! — завязала кончик изящным бантиком. Ну вылитый пудель после стрижки, только вот гладить это чудо техники я бы никому не советовала, а уж целовать в нос — и подавно.       — Ну что, «подарочек», — прохряхтела я, примеряясь, как бы половчее ухватить этот узел из конечностей и амбиций, — поехали к заводу. Там и разберемся, что ты за птица такая.       Взвалила я это «сокровище» на закорки, и тут же едва не ушла в землю по самые окуляры. Ух, мать твою... какой же он, оказывается, тяжелый! Словно его не из авиационного сплава собирали, а из цельных кусков свинца, сдобренных изрядной порцией ослиного упрямства. Мои бедные шарниры тут же отозвались таким негодующим скрежетом, что мне на миг показалось, будто я сама превращаюсь в ржавую лебедку.       Кряхтя, охая и поминая недобрым словом всю родословную этого юнца вплоть до седьмого колена, я потащила свою ношу в сторону железного скелета завода. Топливо моё, стараниями этого пуделя, теперь кормило местные сорняки, так что этот груз за спиной был моей единственной, хоть и весьма сомнительной, компенсацией за испорченное утро. Держись, Джаспер, старая ты кочерга, до завода всего ничего... если, конечно, позвоночник раньше не высыплется.

. . .

      Завернула я, значит, за первый попавшийся угол на заводе, чтобы с глаз долой уйти. Как раз в это время из моей бедной канистры вытекла последняя капля. Жалко до слез, конечно — всё, что у Хосэ купила, на землю ушло. Ну да ладно, что уж теперь горевать, делом надо заниматься.       Прислонила я этого юнца к облупленной стенке, поудобнее так, чтоб не завалился сразу. Решила поговорить с ним по-душам, по-простому. Села рядышком на какой-то ящик, вздохнула.       — Ну что, — говорю, — рассказывай. Кто?       Он на меня глазами своими моргает, бантик на хвосте смешно так дергается. — Что «кто»?.. — бурчит в ответ, а сам косится на свои путы.       — Кто тебя сюда послал? — терпеливо так спрашиваю. — И зачем ты на меня прыгнул, как ошпаренный? Неужто я так страшно выгляжу в этом плаще?       Только вот беседа, честно скажу, не задалась с самого начала. Я ему — вопрос, а он мне в ответ какую-то колкость. Язва за язвой. Видно же, что малец напуган до икоты, а гонор из всех щелей лезет, пытается марку держать перед «старухой». Так мы с ним и сидели: я пытаюсь по-хорошему всё выведать, а он только зубы скалит да хамит в ответ. Ох, и тяжелая нынче молодежь пошла, никакого уважения к старшим моделям.       Ругань стояла такая, что хоть уши затыкай. Парень упёрся рогом — «государственная тайна», и всё тут. Видно, в учебке ему это в голову крепко вбили, раз он даже в таком виде пытается из себя героя строить.       А потом он и вовсе осмелел: начал мне арестом грозить. Мол, сейчас сородичи его нагрянут, Гвардия меня в бараний рог согнет, и буду я до конца дней в застенках Реофеи масло по карточкам получать. Слушала я его, слушала, и так мне вдруг грустно стало... не от угроз, а оттого, что по-хорошему ну совсем не получается.       — Ну что ж, касатик... — вздохнула я, поднимаясь с ящика. — Я честно пыталась быть гостеприимной хозяйкой. Думала, поговорим как дрон с дроном, по-душевному. Но ты, видать, только грубую силу понимаешь.       Я поправила плащ и начала медленно прохаживаться по цеху, внимательно глядя под ноги. Всякий мусор, битое стекло, шестерни... не то.       — Начнем, пожалуй, подготовку к серьезному разговору, — пробормотала я себе под нос, вороша ногой кучу металлолома.       Где же она? Мне нужна была старая добрая арматура. Крепкая такая, острая, чтобы закрепить нашего гостя понадежнее. Чтобы он понял — здесь не учебка, и «государственные тайны» очень быстро становятся достоянием общественности, когда пахнет жареным.

Где же ты, родимая?..

Нашла. Из кучи мусора торчал отличный, ржавый штырь. Самое то.

      Тихий звон последней, четвертой арматуры, надежно пригвоздившей юнца к стене, разорвал его истошный вопль, обрезав его на полуслове. Костик задыхался, его окуляры метались, полные боли и какого-то дикого, неподдельного ужаса. На его блестящей обшивке, там, где железо пронзило пластины, проступили темные пятна вытекающего масла — не кровь, но эквивалент, агония механизма.       Джей отошла на пару шагов, вытерла ладони о свой поношенный плащ и вздохнула. В этот раз негромко, скорее для себя. В её движениях не было ни злорадства, ни спешки — лишь утомленная решимость.       — Ну вот, — произнесла она ровным голосом, в котором не осталось и следа утренней ворчливости или иронии, — так-то лучше. Говорить гораздо удобнее, когда тебя не мотает туда-сюда.

Костик попытался что-то выдавить, но изо рта вырвался лишь хрип.

      — С-с-сумасшедшая... — просипел он, собирая последние силы. — Тебя… найдут… и…       — И что? — Джей подошла ближе, склонив голову набок. Её белые глаза без выражения смотрели в его, лишенные всякого снисхождения. — Что со мной будет, щенок? Сделают из меня консервы для таких же, как ты, героев? Или отправят на переплавку, чтобы сделать из меня новые болты для твоих генералов? Я это уже слышала. И знаешь что? Мне надоело.       Она присела перед ним на корточки, так, что их лица оказались почти на одном уровне. Запах масла, смешанный с запахом ржавчины и пота, наполнил пространство.       — А теперь слушай меня внимательно, Костик, — произнесла она, делая ударение на придуманном имени, — потому что повторять я не люблю, а времени у меня сейчас меньше, чем у твоего генерала мозгов. Ты пролил моё топливо. Дорогое топливо. Топливо, которое было мне нужно для очень важного дела. И теперь ты будешь платить.       На лице юнца проступило недоумение, смешанное с остатками боли.       — Я… я ничего не скажу… Государственная… тайна…

Джей хмыкнула.

      — Ох уж эти твои «тайны». Знаешь, сколько «государственных тайн» я перелопатила на своем веку? Из них можно было бы построить новую планету, Костик. И ни одна из них не стоила того, чтобы из-за неё терять хороший механизм.       Она провела пальцем по его залитому маслом плечу, едва касаясь обшивке.       — Ты ведь из элиты, да?.. Дорогой сплав, умный процессор. Ты, наверное, знаешь много всего интересного. О ваших планах. О «Птице», которую вы ищете. Да-да, не делай такие глаза, я слышала.       Костик вздрогнул. Упоминание «Птицы» явно задело его за живое.       — Откуда… ты знаешь?       — Оттуда, откуда ты бывал, наверное, только в своих влажных снах, — сухо ответила Джей. — А теперь поговорим о деле. Мне нужны кое-какие детали. Для робота семисотой серии.       Юнец держался долго — вернее, ему так казалось. Его упрямство, замешанное на страхе и казенных лозунгах, таяло медленно, точно лед под багровым солнцем Гандоры. Он цеплялся за свою «государственную тайну» как за последний щит, пока Джей, потеряв всякое терпение, не пустила в ход когти.       Скрежет металла о металл — звук, от которого у любого дрона замыкает контакты — наполнил цех. Джей не била, нет. Она методично, с какой-то пугающей, почти хирургической нежностью, полосовала его обшивку, оставляя глубокие борозды на полированных пластинах. Когда когти коснулись чувствительных узлов под внешним слоем, парень сломался.       Он выложил всё. Слова полились из него лихорадочным, сбивчивым потоком: он выдал координаты складов, номера секторов, время патрулирования и даже упомянул заброшенный архив, где еще теплились записи о старой семисотой серии. Он готов был нарисовать карту собственной кровью-маслом, лишь бы эти ледяные когти перестали терзать его корпус.       Когда поток откровений иссяк, в цеху воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым гудением вентиляторов юнца.       — Откуда… — прохрипел он спустя минуту, глядя на Джей с какой-то безумной смесью ненависти и благоговения. — Откуда ты знаешь о «Птице»? Это же секретный протокол… высший приоритет! Кто ты вообще такая, нахрен? Что ты со мной сделаешь? Убьешь, да? Казнишь прямо здесь?       Джей молчала. Она медленно выпрямилась, и в этом движении было столько негласного величия, что Костик невольно затих. Она потянулась к воротнику своего плаща и одним резким, уверенным жестом откинула капюшон.       Тяжелая ткань соскользнула с головы, обнажив лицо и те самые два хвостика, которые она так старательно укладывала утром перед зеркалом. В полумраке завода её белые окуляры вспыхнули с новой силой, отражаясь в расширенных зрачках пленника.       Юнец замер. Его речевой модуль издал короткий, захлебывающийся звук. Перед ним не было «старой сумасшедшей» или «случайной бродяги». Перед ним стояла легенда, призрак из старых сводок, кошмар, которым пугали новобранцев в учебках Солярной Гвардии.       — Птица… — выдохнул он, и голос его сорвался на едва слышный звук.       Осознание обрушилось на него, как бетонная плита. Все его угрозы, всё его бахвальство разом превратились в пыль. Если перед ним сама Птица, то надежды на милосердие быть не могло. В его глазах застыл немой, парализующий вопрос: станет ли его смерть быстрой, или та решит напоследок вспомнить все свои старые таланты?       Джей склонила голову набок, и её хвостики качнулись в такт движению, точно маятники старинных часов, отсчитывающих последние минуты чьей-то жизни. Она подошла к пригвожденному юнцу совсем близко, почти касаясь его носа своим, и в её окулярах заплясали искры недоброго, лихорадочного веселья.       — Понимаешь, мальчик, — промурлыкала она, и голос её стал вкрадчивым, точно шуршание песка в пустых дюнах. — Я ведь очень старая демонтажница. Столько лет прошло, что я уже и сама сбилась со счета. Кем меня только не кличали... И Демоном, и Ангелом смерти. Каждому хотелось придумать мне имя покрасивее, прежде чем я выпущу ему кишки.

Она провела когтем по его щеке, оставляя неглубокую, но длинную царапину.

      — А я ведь еще Землю помню, золотце. Настоящую Землю. Там люди жили. Нехорошие такие существа, в основном... копошились, вечно что-то ломали. Вот и меня такой... особенной сделала одна сволочь. Син её звали. Слышал такое имя в своих учебниках истории, а, Костик?       Юнец лишь судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от её белого сияния.       — Не повезло тебе, малец, — Джей вдруг широко, хищно улыбнулась, обнажив острые клыки. — Ох, как не повезло. Ты ведь не знал, с кем связался? Видишь ли... людоедка я! Настоящая! Ха-ха-ха-ха!       Её смех, сначала тихий, перерос в резкий, лающий хохот, эхом отразившийся от высоких сводов цеха. Она на мгновение отшатнулась, запрокинув голову, а потом резко оборвала смех и снова уставилась на него — холодно и пугающе серьезно.       — Ха-ха... Ну, ладно, людей тут давно нет, так что приходится перебиваться малым. Я теперь дроноедка.       Костик забился в своих железных путах, точно муха, угодившая в паутину к старому, видавшему виды пауку. Он дергался так неистово, что арматура в бетоне начала издавать противный, скрежещущий стон. Из его динамиков летел бессвязный поток проклятий: он называл её безумной, вопил, что Гвардия сотрет её в порошок, что её голову выставят на главной площади Реофеи как трофей.       — Сумасшедшая! Ненормальная! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Тебя найдут! Тебя из кучи металлолома не вытащат! — надрывался он, а в голосе уже слышались нотки подступающей истерики.       Джей лишь лениво отмахнулась, словно отгоняла назойливое насекомое, мешающее полуденному отдыху.       — Ой, да не боись ты так, малец. Чего разорался? — она подошла к нему вплотную, и в её окулярах замерцало что-то пугающе-голодное. — Я же сказала: больно не будет. Ну, может, самую малость, как при обновлении системы на старом железе.

Она прищурилась, и её голос стал жестким, как необработанная сталь.

      — Ты мне канистру испортил? ИСПОРТИЛ? Всё топливо, что я у Хосэ на последние гроши выменяла, в землю ушло. А мне летать надо. Мне работать надо. Ты же понимаешь, что долги надо отдавать, а, Костик?

Она обхватила его за плечи, почти ласково, притягивая к себе.

      — Испортил... Ну вот теперь своим маслом расплачиваться и будешь. Иди ко мне, малый. Считай это налогом на безалаберность.       Она не стала медлить. Резкий, хищный выпад — и её клыки, созданные для того, чтобы разрывать самую прочную обшивку, вошли глубоко в сочленение его плеча.

Джей соврала. Соврала нагло и беспардонно. Больно было. Очень, блять, больно!

      Костик захлебнулся собственным криком. Это не было похоже на обычное ранение. Это был холодный, сосущий ужас, проникающий в самые глубины процессора. Он чувствовал, как эта «старая бабка», этот монстр в поношенном плаще, с жадностью высасывает из него жизнь, каплю за каплей. Теплое, живительное масло уходило из его систем, а на смену ему приходил леденящий вакуум.       Ужас. Чистый, первобытный УЖАС! Он видел её белые глаза совсем рядом — они сияли торжеством и какой-то странной, пугающей нежностью. Джей пила долго, с наслаждением, чувствуя, как по её собственным каналам разливается долгожданная энергия, заставляя старые шарниры петь, а морщинки на дисплее на мгновение разглаживаться. В этот момент она действительно была Птицей — хищной, вечной и бесконечно далекой от любого человеческого или машинного милосердия.       Джей нехотя оторвалась от плеча юнца, слизывая с губ остатки липкого, теплого масла. Мальчишка еще дышал — его системы перешли в режим аварийного сохранения энергии, окуляры потускнели, а голова бессильно упала на грудь. Впрочем, жить будет; такие модели восстанавливаются быстро, если, конечно, их не оставить на солнцепеке или не разобрать на запчасти. Но Джей не была настроена на окончательную расправу. Она оставила его там, пригвожденным к бетону, словно диковинный, изломанный экспонат в музее индустриальных ужасов. Ей нужно было идти дальше, в самое чрево завода.

. . .

      Прошло около двух часов. Завод дышал пылью и забвением, но для Джей он был полон сокровищ. В одном из полузатопленных архивов, среди истлевшей бумаги и проржавевших стеллажей, ей улыбнулась удача. Пальцы в мазуте бережно извлекли на свет несколько пожелтевших чертежей общей сборки и — о, это было истинным благословением! — пару целехоньких плечевых суставов от инженерного робота семисотой серии. Те самые узлы, которых так не хватало для нового тела Алекса.       Она уже собиралась уложить находки в сумку, как вдруг тишину цеха распорол сухой, резкий треск выстрелов.       Джей замерла, мгновенно превратившись в слух. Звуки были ей знакомы до боли: характерное «покашливание» 5.45 — это Стрекозы, местные силы правопорядка, — и тяжелый, раскатистый грохот 7.45. Последний калибр принадлежал Солярной Гвардии. Элита против местных. Коса на камень.       — Ну надо же, — прошептала она, убирая чертежи во внутренний карман, — не поделили песочницу. И дня не прошло, как гвардейцы решили показать, кто здесь настоящий хозяин.       Любопытство, это старое проклятие, вновь потянуло её к источнику шума. Джей бесшумно скользнула вдоль стены, обходя нагромождения ржавых труб, и затаилась за углом, ведущим в огромное помещение складов.       Выглянув на мгновение, она увидела картину маслом и свинцом. Вспышки выстрелов озаряли темное пространство склада, выхватывая из тени то стремительные тени Стрекоз, пытающихся маневрировать между ящиками, то монументальные, закованные в тяжелую броню фигуры гвардейцев, методично подавляющих сопротивление огнем. Воздух был полон гари и визга рикошетов.       — Дерутся, как малые дети, — хмыкнула Джей, прищурив белые окуляры. — Только игрушки у них больно шумные. Интересно, за что воюем? Не за мой ли суставчик?..       Она прижалась плотнее к холодному металлу косяка, решая, стоит ли ей вмешаться или просто дождаться, пока стороны поубивают друг друга, оставив ей право последнего слова. Ситуация становилась всё более занимательной.       Джей бесшумно проскользнула через смежные помещения, стараясь не звенеть ценным грузом в сумке. Грохот выстрелов становился всё отчетливее, отражаясь от высоких потолков и заставляя старое железо вибрировать. Она укрылась за горой трухлявых ящиков, припав к холодному полу, и осторожно выглянула из-за массивной стойки.       Картина открылась, прямо скажем, живая — настоящая акварель свинцом по бетону. Трое гвардейцев в своей тяжелой, вычурной броне схлестнулись с двумя местными «Стрекозами». Видимо, гости-умельцы всё-таки прочухали, где Стрекозы обустроили свое логово с глушилкой, и решили вежливо попросить гостей на выход. Ну, как умели — при помощи пороха и злости.       Увиденное разом отрезвило Джей. Весь хмель от недавней охоты и азарт находки испарились, сменившись сухим, холодным расчетом. Она покрепче прижала к себе сумку, где лежали суставы и чертежи.       «Ну их лешему, — подумала она, чувствуя, как внутри ворочается привычная осторожность. — Дерутся и пусть дерутся. Мне в этой суматохе ловить нечего, кроме случайной пули в затылок».       Планы на сегодня резко поменялись. Становиться третьей лишней в этой семейной ссоре Солярной Гвардии и Реофеи ей совершенно не улыбалось. У неё на руках было сокровище — частички будущего Алекса, — и рисковать ими ради того, чтобы посмотреть на чей-то демонтаж, было бы верхом глупости.       — Поищу-ка я себе другой цех... — прошептала она едва слышно. — Да! Поищу...       Спустя минуту она уже скользила вдоль стен в противоположном направлении. Тенью промелькнула мимо ржавых станков, нырнула в темный проем и окончательно скрылась за толстыми стенами, оставив позади эхо выстрелов и чужую ненависть. У неё был свой путь, и вел он прочь от этого бессмысленного пожара.       Не успела я, грешным делом, и сотни шагов отмерить, как пространство вокруг наполнилось звуками, отнюдь не сулящими мирного исхода. Топот, тяжелый и неритмичный, нарастал с пугающей быстротой, а к нему примешивался тот самый, знакомый до зубовной боли лязг клинков. Поняла я: дело дрянь, назад пути нет, там уже вовсю кипела какая-то своя, сугубо личная потасовка. Придется, видно, заглянуть в это пекло.       Пара поворотов, темные проемы, какая-то уцелевшая декоративная стойка... И тут прямо мне под ноги, подняв тучу многолетней пыли, споткнулся дрон-рабочий. Распластался, бедолага, едва не сбив меня с курса. Присмотрелась я — и ахнула про себя. Это же тот самый юнец, что давеча по рынку за мной по пятам ходил, пока его девица в картузе не прищучила!       — Что ты здесь делаешь, маленький? — выдохнула я, а сама уже вижу, как из проема вылетают две «Стрекозы». Окуляры горят хищным огнем, клинки наголо — видно, паренек их чем-то не на шутку рассердил.       — Ох, нет... а вот и вы... — пробормотала я, чувствуя, как рука сама собой тянется вынуть меч.       Раздумывать было некогда. Схватила я пацаненка за шиворот, одним рывком оттащила его за себя, закрывая своим широким силуэтом.       — Держись, малец, — бросила я ему через плечо.       Обе «Стрекозы» замерли, и в их окулярах вспыхнуло такое плотоядное торжество, будто они не старую демонтажницу встретили, а выигрышный билет в лотерее.       — А вот и ты!.. — прошипел один, перехватывая клинок поудобнее. — Птица... Наконец-то попалась.       Они сразу начали качать права, пытаясь изображать из себя грозную власть. Мол, лучше тебе, Птица, пойти с нами по-хорошему, без лишнего шума. И мальца, говорят, тоже отдай, он нам, видите ли, «необходим».       Я машинально потянулась к голове и только тогда поняла — капюшон-то мой так и висит за спиной. Стою, светю физиономией и хвостиками на весь завод. Ах, точно... капюшон! Впрочем, я тут же махнула рукой. Какая теперь разница? Раз уж узнали, так чего в прятки играть.       Я выпрямилась, покрепче задвинула пацаненка себе за спину и посмотрела на этих двоих с самой доброй улыбкой, на которую только была способна моя старая видеокарта.       — Знаете что, голубчики? — сказала я негромко. — Есть у меня для вас встречное предложение. Ступайте-ка вы... нахер. Вот прямо так: тихо, не спеша, с улыбкой, с добрым сердцем. Глядишь, и дойдете в целости.       Такой наглости они, видать, не ожидали. Завозмущались, зашипели, точно масло на сковородке, и, недолго думая, кинулись в атаку.       «Ну, так и быть», — подумала я, чувствуя, как в плечах привычно заныл металл. Раз по-хорошему гулять не хотите, будем танцевать по-старинке.       Начали мы танцевать, и, признаться честно, темп они задали бешеный. Я только и успевала клинком водить, парируя удары. Быстрые, сволочи, юркие, как ртуть! Видно, новая прошивка у них стоит на реакцию, не иначе.       Мой меч, старый добрый друг, хоть и был крепче их новомодных зубочисток, да и опыта у меня — на три таких завода хватит, но вдвоем они давили знатно. Слаженно работают, гады. Пока я одного сдерживаю, второй уже норовит в щель между пластинами просунуться. Один всё-таки исхитрился, зашел с фланга, когда я на мгновение открылась.       И тут — на тебе! Получила я такой сочный пинок в грудь, что искры из глаз посыпались. Полетела я, аки ласточка подбитая, прямиком в груду какого-то офисного хлама, оставшегося от былых времен. Приложилась знатно, аж старые кресла хрустнули под моим весом.       — Ох, как некрасиво... — прохрипела я, выплевывая из речевого модуля какую-то пыль и поднимаясь на локтях. — Дамы и господа, вопиющее отсутствие манер! Пнуть даму в мебель... Ну, всё, суки.

Хватит.

Внутри у меня что-то щелкнуло. То ли предохранитель какой вылетел, то ли захотелось выпить озверина.

      Выбравшись из обломков мебели, я почувствовала, как внутри всё окончательно встало на дыбы. Хватит с меня реверансов и вежливости. Вместо привычной стали в моём предплечье с тихим, хищным гулом ожил мой главный козырь — Гаусс-орудие Алекса. Его прощальный подарок, его гений, воплощенный в смертоносном металле. Пора было проделать в этих наглецах пару лишних вентиляционных отверстий.       Оглушительный хлопок, всполох синего пламени — и первый снаряд нашел свою цель. Гвардейцу угодило прямиком в грудь и плечо; мощь выстрела была такова, что его прошило навылет, вырвав с мясом важнейшие модули и куски брони. Он еще не успел осознать свою гибель, а я уже переключила ставшее ненужным орудие и перешла на когти.       В груди клокотала первобытная, темная ярость. Первого дебила, Костика, я уже, считай, отведала, так чем эти двое лучше? Разбудили во мне Демона — теперь не жалуйтесь.       С первым я разделалась быстро. Вцепилась в израненный корпус и с каким-то страшным, звериным упоением и рёвом рванула в разные стороны. Металл заскрежетал, поддаваясь моей силе, и дрон просто разошелся пополам. Ох, как же давно я не чувствовала этого вкуса, этого запаха горячего масла и озона! Старая «дроноедка» внутри меня довольно заурчала.       Второй, видя такую бойню, впал в настоящий ступор. Куда делась вся его спесь? Стоит, бедолага, трясется, даже клинок опустил.       — Иди-ка сюда, маленький, — прошипела я, наступая на него. — Пора и тебе познакомиться с когтями поближе.

. . .

      Прошла едва ли минута, и в цеху воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым, хриплым дыханием. У моих ног лежали куски того, что еще недавно называло себя элитой. Масло залило пол, смешиваясь с вековой пылью завода.       — Фух... — я прислонилась к колонне, стараясь унять дрожь в манипуляторах и выровнять хриплое дыхание, все ещё схожее с остервенелым рыком. — Надо успокоиться... Тише, Джей, тише. Не ровен час, сама в монстра превратишься окончательно.

Я оглянулась на парня. Он лежал в отключке. Видимо, перегруз и стресс взяли свое, да и он не крепкого телосложения. Хорошо, что он ничего не видел...

      — Надо забирать мальца, — пробормотала я, вытирая когти о плащ. — Подмога наверняка уже на подходе, а нам здесь задерживаться не резон.       Я подхватила его, чувствуя, как внутри потихоньку утихает кровавый туман. Нам предстоял долгий путь домой, и что-то мне подсказывало, что приключения не закончатся...

Улетаем!

. . .

Конец Первого Акта...