Часть 36. Или новый дивный мир

Когда Фэй открыла глаза, она поверила, что умерла. Она не чувствовалаа ни боли, ни мыслей, ни даже страха. Вокруг неё была только белизна, слишком яркая и чистая. Такая, какой не могло быть в мире, где существовали кровь, камни и титаны, сжирающие людей заживо. Белый потолок плыл над ней, расплываясь мутным пятном, и Фэй долго смотрела в него, не понимая, где находится и почему вообще ещё способна смотреть. Наверное, это было какое-то другое измерение. Но потом она заметила трещину. Тонкую, едва заметную, кривую линию на потолке, уходящую в сторону. Но именно эта маленькая уродливая деталь вернула её обратно. Нет, это не смерть. Не какое-то светлое место, куда должны попадать хорошие люди. Хотя Фэй себя к ним никогда и не относила. Но все же с некой печалью осознала, что это был самый обычный потолок в самой обычной комнате. Обычный, испорченный, но настоящий и привычный мир. И вместе с этим пониманием на неё обрушилась боль. Такая беспощадная, что Фэй даже не сразу поняла, где именно болит. Казалось, вся голова была набита раскалённым железом, или кто-то медленно, с раздражающим терпением, сжимал её череп между ладонями. Она хотела пошевелиться, но стоило только попытаться напрячь шею, как боль вспыхнула ярче, до тошноты и чёрных пятен перед глазами. Даже движение зрачков отдавалось где-то под висками режущей пульсацией, и Фэй замерла, испуганная собственной беспомощностью. Она лежала очень долго. Или ей только показалось, что долго. Время было странным. Растянутым и липким. Оно текло не минутами, а ударами боли в голове. Один удар. Второй. Третий. Где-то далеко, за пределами её тела, существовал мир, но Фэй не была уверена, что у неё хватит сил до него дотянуться. Она всё-таки осторожно повернула голову, тут же зашипев сквозь зубы, потому что движение оказалось ошибкой. Боль полоснула от затылка к вискам так резко, что в глазах на мгновение потемнело, но все же когда зрение снова прояснилось, Фэй увидела окно. За окном падал снег. Медленно, густо и абсолютно беззвучно. Он ложился на подоконник, цепляясь за стекло, кружился в сером воздухе, и Фэй какое-то время просто смотрела на него, не понимая. Снег казался неправильным, ведь во время битвы его не было. Был холод, мерзкий влажный воздух, грязь, кровь, пар изо рта, но не снег. Не эта зимняя тишина. Не это белое спокойствие, словно сам мир решил накрыть всё случившееся чистой простынёй и сделать вид, что ничего не было. Сколько времени прошло? Фэй закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Последнее воспоминание было рваным. Она помнила титанов, как стояла где-то высоко, как воздух казался удушливым, а сознания вокруг были громкими. Помнила чудовищное напряжение внутри головы, будто она пыталась удержать руками целый мир от катастрофы. И даже помнила, как, кажется, остановила титанов. А потом… была эта темнота и девочка с пустыми глазами. Она стояла перед Фэй в этой темноте и смотрела на неё с такой яростью, от которой становилось холодно не телу, а чему-то глубже. Это был не обычный гнев, не человеческий и тем более не детский. В этом было что-то древнее, обиженное, слепое и страшное. Фэй помнила эти глаза гораздо яснее, чем саму битву. После этого не было ничего. Только провал, а затем мучительная тишина. Фэй вздрогнула, когда в комнате скрипнула дверь. Звук оказался неожиданно громким, даже болезненным. Она инстинктивно попыталась посмотреть в ту сторону, но тут же пожалела: голова ответила таким давлением, что она сжала пальцы на простыне и застыла, боясь даже дышать глубже. — Проснулась, наконец, — раздался знакомый женский голос. — А я уже думала, ты всё. На тот свет собралась. Фэй не сразу, но узнала её. Элис, штабская медсестра. И бывшая любовница Леви. На секунду это показалось таким ироничным, что ей захотелось рассмеяться. Но смеяться было больно даже мысленно. Элис, та самая Элис, которая когда-то ходила по коридорам штаба с вечно собранным лицом, с рыжими волосами, уложенными слишком аккуратно, словно надеялась покорить сердце капитана своей педантичностью. Элис, которая рассказывала Фэй, каким сухим и бесполезным был Леви в постели. Теперь она снова была здесь. И, видимо, лечила её. Как же иронично. Элис подошла ближе, и Фэй смогла разглядеть её сквозь мутную пелену перед глазами. Рыжие волосы всё ещё были собраны аккуратно, но в них стало больше тусклости. Лицо осталось строгим, но у глаз появились тонкие морщины, а взгляд стал тяжелее. Не просто от одной бессонной ночи, а от времени. Фэй даже стало страшно, потому что совершенно потерялась. Сколько времени прошло? Она попыталась заговорить, но из горла вырвался только сухой, беззвучный хрип. Ей казалось, что в её глотке наждачной бумагой прошлись. Всё пересохло до боли, першения и ощущения, что даже язык стал чужим и тяжёлым. Элис посмотрела на неё внимательнее. — Воды хочешь? Фэй не успела кивнуть, как та поднесла стакан к её губам, придерживая осторожно затылок, но всё равно это движение отдалось новой болью. Фэй сделала первый глоток и едва не закашлялась. Вода показалась слишком холодной и царапнула горло, но затем медленно растеклась внутри, и Фэй физически ощутила, как тело жадно цепляется за неё. Второй глоток дался легче. Она чуть расслабилась. — Что… — голос был ужасным. Сиплым, чужим, будто принадлежал старухе или человеку, который много дней кричал. Фэй сама поморщилась от этого звука. — Что случилось?.. Сколько я здесь лежу? Элис хмыкнула, убирая стакан. — С того момента, как тебя сюда притащили ребята, без сознания. Они, кстати, сказали, что ты упала с высоты. Но переломов у тебя не было. Удивительно живучая. Фэй слабо усмехнулась, вернее, попыталась. Получилось жалко: уголок губ дрогнул, и даже это маленькое движение отдалось тупой болью где-то за глазами. — Полтора месяца, — сказала Элис уже тише. Фэй моргнула, так как сначала смысл не дошёл. Слова как будто повисли над ней, отдельные, бессмысленные. Полтора. Месяца. Она попыталась соединить их в одно понимание, и когда получилось, внутри неё всё неприятно провалилось. — Какой… день? — Двадцать пятое декабря. Фэй закрыла глаза и тихо застонала. Сегодня его день рождения. Очнулась именно сегодня. Всё случилось в ноябре, еще до её дня рождения. Она точно помнила, что до. Может, не помнила числа, но помнила это мерзкое чувство, что её жизнь снова куда-то несётся без её согласия, и что она нихрена не успевает. А теперь был конец декабря. Полтора месяца, вырванные из неё так просто. Если боль всё ещё была здесь, значит, всё было плохо. — Что вообще произошло? — спросила Фэй едва слышно. Элис тяжело вздохнула, и в этом вздохе было слишком много всего: усталость, раздражение, жалость, возможно, даже облегчение. Она посмотрела на Фэй так, будто решала, сколько правды та сейчас выдержит. — Давай ты сначала окончательно придёшь в себя, — сказала она. — Мы тебя накормим, осмотрим, потом уже будешь задавать свои вопросы, — Фэй хотела возразить, но сил не было даже на злость, а Элис наклонилась ближе и вдруг нахмурилась. — Голова болит? Фэй очень слабо кивнула, даже это действие оказалось мучительным. Она вновь зажмурилась, пережидая вспышку боли. — Понятно, — пробормотала Элис. — Давай я тебя кое-чем угощу. От головной боли. Фэй приподняла бровь. Это было всё, на что она оказалась способна, но, кажется, Элис поняла выражение её лица правильно. — Не смотри так. Не яд. Хотя, зная тебя, ты бы и яд пережила. Фэй хотела хмыкнуть, но вместо этого только выдохнула, следом она почувствовала укол на своей руке. Острый, короткий, почти незначительный на фоне того, что творилось в голове. Элис что-то сказала, но слова уже начали расплываться. Боль не исчезла сразу, но отступила на шаг, потом ещё на один. Пульсация стала мягче, а череп перестало сжимать так беспощадно, и Фэй впервые за всё время смогла вдохнуть глубже. Облегчение прошло по телу тёплой, слабой волной. Она даже закатила глаза от этого ощущения. Наконец-то. Мир снова начал отдаляться. Белый потолок поплыл, снег за окном превратился в светлые пятна, лицо Элис стало размытым, как отражение в воде. Фэй хотела удержаться, спросить ещё хоть что-нибудь про битву, про титанов, про Леви, про всех остальных, про ту девочку в темноте, но веки стали слишком тяжёлыми. И в этот раз темнота показалась милосердной.

***

Фэй окончательно пришла в себя только к весне. Не то, чтобы она резко открыла глаза, сделала глубокий вдох и поняла, что жизнь продолжается. Всё было намного банальнее. Просто в какой-то момент она поняла, что уже может встать без мучительной мигрени, полчаса сидя с тошнотой. Её голова больше не раскалывалась от света, и её не вырубало после пары фраз. Даже могла дойти до окна сама, без чужой помощи, и не свалиться при этом по дороге. Но вместе с этим приходило и понимание. До этого мозг будто специально не давал ей думать слишком много, потому что если бы Фэй попыталась осознать всё сразу, то она бы, наверное, просто с ума сошла. Поэтому информация наваливалась постепенно. Кусками, обрывками разговоров медсестёр и людей в коридорах, газетами, которые кто-то забывал на столе. И чем больше Фэй узнавала, тем хуже ей становилось, потому что потерять сознание уже так просто не могла. Приходилось смиряться с новой реальностью трезвым умом. Дрожь Земли всё-таки произошла. Эрен Йегер был мёртв. Ребята смогли его остановить, но мир уже успел захлебнуться в крови к тому моменту. Они всё ещё находились на Марлийском материке, потому что возвращаться было попросту рано. Кому-то приходилось разгребать последствия, потому что мир после дрожи стал другим. Фэй однажды услышала, как кто-то из врачей тихо сказал, что от населения осталось около двадцати процентов, и сначала даже не поняла цифру. Просто не смогла представить. Двадцать процентов. Жива ли Луиза? Или её отец? Сколько людей погибло по всему миру? Она долго смотрела тогда в окно, на тающий снег за стеклом, и пыталась осознать, сколько это вообще трупов в цифре. Сколько людей просто исчезло под ногами колоссальных титанов, сколько городов стёрли их огромные тела? Сколько людей даже не успели понять, что происходит, прежде чем всё вокруг превратилось в мясо, пыль и пар? Иногда её начинало трясти от этих мыслей так, что приходилось снова ложиться, потому что это было слишком чудовищно даже для их мира. Единственное, за что она цеплялась — это мысль, что хотя бы Парадиз они смогли удержать. Что её безумная попытка остановить титанов внутри острова всё-таки дала результат. Элис потом рассказала ей, что именно благодаря этому разведчики выиграли время и смогли вытащить людей, не подпуская толпы титанов к столице. Хотя и там всё пошло через задницу. Некоторые люди всё-таки успели обратиться, но их быстро остановили. Фэй слушала это молча, уставившись куда-то в пол, и не знала, что чувствовать. Потому что гордости не было, радости тоже, только странная пустота внутри. Будто ей рассказали о ком-то другом, о какой-то другой женщине, которая смогла сделать что-то важное, потому что сама Фэй чувствовала себя сломанной. Особенно, когда начала понимать, что что-то не так. Сначала она думала, что просто ещё слишком слабая, что голова не восстановилась до конца, что после такой херни неудивительно чувствовать себя странно. Но время шло, тело понемногу приходило в норму, а внутри стояла мертвая тишина. Фэй долго пыталась это игнорировать. Не хотела проверять. Оттягивала как могла, но однажды ночью всё-таки не выдержала. Осталась одна в палате, закрыла глаза и попыталась нырнуть в пути так, как делала до этого. Вот только раньше это происходило почти само, стоило только потянуться, как она чувствовала чужие сознания. А теперь — ничего, будто ей выжгли кусок мозга. Фэй тогда сидела на кровати в полной темноте и чувствовала, как внутри медленно поднимается самая настоящая паника. Она снова попробовала, сосредоточившись так сильно, что аж виски заболели. Но всё также ничего. Пути просто исчезли. Она больше не чувствовала людей. Не могла залезть им в голову и внушить даже самую мелкую мысль. Это конец. Сначала Фэй убеждала себя, что это временно, что способности вернутся и нужно просто подождать. Но потом начали приходить новости о шифтерах, о том, что проклятие исчезло и титанов больше нет, что всё закончилось окончательно. Пока остальные праздновали, говорили, что мир наконец-то свободен, Фэй сидела и чувствовала только ужас, потому что вместе с титанами исчезла и часть неё самой. Та часть, которая всю жизнь делала её сильнее остальных, опаснее. Без этого дара она вдруг стала обычной женщиной. Слабой и уязвимой. И Фэй ненавидела это чувство всей душой. Поэтому старалась не думать. Отталкивала эти мысли как можно дальше. Занимала себя чем угодно: чтением старых газет, разговорами с медсёстрами, бесконечным разглядыванием улицы из окна, лишь бы не сидеть в тишине и не чувствовать эту дыру внутри себя, потому что стоило ей задуматься об этом чуть дольше, то начинало казаться, что вместе с Путями она потеряла не способность, а саму себя. Никого из ребят она за всё это время так и не увидела. Ни Микасу, ни Армина, ни Жана, ни Конни, будто их всех просто смыло куда-то далеко вместе с концом света. О них почти не говорили, и Фэй узнавала новости в основном через чужие разговоры медсестёр, которые сами толком ничего не знали. Иногда она слышала знакомые фамилии где-то в коридоре и невольно замирала, но каждый раз всё заканчивалось одинаково с этими чертовыми «кажется», «говорят», «наверное». Никто ничего не понимал до конца. Мир после Дрожи вообще жил как в бреду. Еще и йегеристы не собирались останавливаться, причиняя все больше и больше неприятностей, хотя и их власть здорово ослабла. Пока Фэй приходила в себя после того, как чуть не спалила себе мозг собственной же способностью, произошло кое-что хорошее. Она встретила Нору. И это было настолько неожиданно, что Фэй сначала даже подумала, что ей показалось. Потому что Нора была той самой девочкой из сообщества «Святой Имир», с которой они когда-то сидели в кругу свечей и строили планы по соблазнению мерзких мужчин. Увидев её, Нора, обычно холодная и тихая, кинулась ей в объятия. И тогда Фэй впервые осознала, что пропал не только дар, но и стена, защищающая её от эмоций. Раньше люди всегда ощущались для неё плоскими, немного прозрачными, потому что где-то глубоко внутри Фэй всегда знала: она сильнее. Она всё равно чувствовала чужие эмоции, реакции, страхи, видела людей насквозь, и из-за этого между ней и всеми остальными всегда было невидимое расстояние, но теперь и этого не было. И рядом с Норой Фэй снова почувствовала себя собой, не той женщиной, которая могла залезть человеку в голову, не чудовищем или оружием, а абсолютно равной. Той Фэй, которая когда-то вообще не знала о своём даре, будучи более живой, эмоциональной и даже глупой. Люди снова стали для неё настоящими людьми, а не шумом в голове. Хотя принять это оказалось тяжело. Фэй долго не понимала, что ей вообще делать дальше. Мир изменился. Она изменилась. Всё, на чём держалась её жизнь последние годы, исчезло. И первое время она буквально болталась по течению, не зная, куда себя деть, пока однажды Нора не сказала: — Слушай, а не хочешь помочь мне и королеве с приютом? И Фэй почти послала её нахрен прямо в ту же секунду, потому что сидеть с детьми после всего пережитого ужаса, звучало как наказание. Но Нора всё равно её затащила. Подземный город постепенно пустел. Люди выбирались наверх, потому что стен больше не было, а значит и не было смысла прятаться под землёй как крысам. Жители Подземного города помогали строить новые поселения, расчищать территории, таскать материалы, расширять дороги, а внизу оставались в основном те, кто либо слишком привык к этой жизни, либо просто не верил, что наверху теперь безопасно. И детей-сирот после всего случившегося оказалось ужасающе много. Фэй ненавидела это всё всей душой. Она ненавидела вставать рано утром и таскать воду. Ненавидела работать на чёртовых полях, потому что руки потом болели так, будто ей кости выкручивали. Ненавидела помогать на кухне, потому что дети постоянно крутились под ногами и что-то воровали прямо со стола. Ненавидела мыть их, потому что половина из них орала так, будто Фэй пыталась их утопить, а ещё они постоянно её трогали. Особенно волосы. Фэй в какой-то момент поняла, что если не начнёт заплетать их в косички, то просто облысеет, потому что стоило оставить волосы распущенными, как какой-нибудь мелкий демон тут же цеплялся за них своими липкими руками. Особенно двое раздражали её сильнее всего. Джейк и Алиса. Два маленьких чертенка с шилом в заду. Нора однажды посмотрела на это всё и расхохоталась: — Они к тебе прикипели. — Это невзаимно, — процедила тогда Фэй сквозь зубы, пытаясь отодрать Джейка от своей косички. Мальчишка висел на ней буквально всем телом, от чего её позвоночник едва не свернулся в дугу. — Фэй, смотри! Я сильный! — Ты тяжёлый, слезь с меня. — А Алиса сказала, что ты добрая! — Алиса врёт, — прошипела Фэй, не зная за что его схватить, чтобы скинуть с себя. — Неправда! — тут же закричала девочка откуда-то сбоку. А затем в Фэй уже прилетело что-то липкое. Кажется, яблоко. И пока она в полном шоке смотрела на пятно на своей белой растянутой футболке, Алиса звонко засмеялась, а Нора вообще согнулась пополам от хохота. — Я вас всех ненавижу, — мрачно сказала Фэй. — Тебя, Нора, особенно! Равнодушная! — Да-да, конечно, — сквозь смех выдала Нора. — Поэтому ты вчера полночи сидела возле Джейка, когда у него температура поднялась. Фэй раздражённо цокнула языком и отвернулась, потому что это был удар ниже пояса. И самое мерзкое, что Нора была права. Фэй действительно сидела рядом с этим мелким засранцем почти всю ночь, меняла мокрые тряпки у него на лбу и ворчала себе под нос, что если он сдохнет, то она лично его придушит. А когда он под утро наконец перестал дрожать от жара, она испытала такое облегчение, что сама себе удивилась. Она стала слишком много чувствовать. Потому что раньше между ней и людьми была дистанция, а теперь её не стало. Но даже вся эта возня с детьми не спасала Фэй от мыслей о Леви. Потому что именно он когда-то поддержал идею Хистории открыть этот приют. Фэй помнила это смутно, как и тот день, когда они с Леви приезжали в столицу к королеве, но теперь, находясь здесь каждый день, она постоянно об этом думала. О том, что Леви бы, наверное, посмотрел на неё сейчас своим привычным тяжёлым взглядом и сказал что-то вроде: «Кто бы мог подумать. Ты и дети». А Фэй бы его послала, но, возможно, не очень убедительно. Потому что, как бы она ни ныла, как бы ни жаловалась, здесь было спокойно. В приюте пахло супом, мылом, мокрой одеждой, хлебом и иногда навозом с улицы. Здесь постоянно кто-то смеялся, орал, плакал и бегал по коридорам. Дети вечно дрались, потом мирились через десять минут, потом снова дрались. И всё это было шумным, хаотичным, раздражающим до невозможности, но здесь не было крови, не было титанов, не было войны. И, наверное, именно поэтому Фэй так долго цеплялась за это место, даже если всей душой ненавидела таскать вёдра, отмывать чьи-то колени или выслушивать детский рёв из-за того, что кто-то украл у кого-то кусок хлеба. Иногда она ловила себя на том, что начинает слишком привыкать и размягчаться. И это её пугало, потому что рядом с детьми Фэй становилась другой. Более терпеливой, мягкой. Иногда даже доброй, чтоб её. Она уже не огрызалась так резко и не смотрела на людей с прежним холодом. Мир перестал быть врагом, которого нужно постоянно держать за горло. Ей казалось, что вместе с этой новой мягкостью она теряет что-то важное. Себя старую. Ту, которая выживала всегда и везде, не позволяя никому залезть себе под кожу. Поэтому однажды она всё-таки пришла к Хистории. Королева сидела за столом с какими-то бумагами, уставшая, с собранными волосами и кругами под глазами, которые она уже даже не пыталась скрывать. После войны Хистория визуально стала старше сразу на несколько лет, но при этом в ней появилось что-то очень спокойное и твёрдое. Возможно, так на неё повлияло рождение ребенка. Она подняла взгляд на Фэй и сразу поняла всё без слов. — Хочешь уйти ненадолго? — тихо спросила она. Фэй сунула руки в карманы брюк и пожала плечами, чувствуя себя какой-то слишком юной по сравнению с королевой. — Хочу вернуться к семье. Хотя бы на время, а то ещё немного, и я начну добровольно любить детей. Хистория тихо засмеялась, хотя Фэй была уверена, что такое заявление будет понято иначе, чем просто шутка. — Хорошо, — сказала она. — Но ты же знаешь, что если захочешь вернуться, тебе здесь всегда рады. Фэй кивнула, и даже искренне улыбнулась, хотя улыбка всё равно вышла какой-то грустной. Хистория внимательно посмотрела на неё, потом слегка нахмурилась. — Ты вообще понимаешь, что сделала для Парадиза? — О нет. Только не начинай, — Фэй сразу скривилась. — Я серьёзно, Фэй, — но она лишь тяжело вздохнула и закатила глаза, однако промолчала, а Хистория продолжила: — Если бы не ты, не было бы ни этого приюта, ни меня у власти. Меня бы просто убрали, заставили избавиться от ребёнка и сделать то, что они планировали с самого начала. Фэй поморщилась. Она прекрасно понимала, о чём речь. — Ты спасла Шиганшину, — тихо сказала Хистория. — Спасла огромное количество людей. Ты чуть не убила себя ради этого. И люди это помнят, Фэй. Я это помню. Фэй отвела взгляд. Ей всегда становилось не по себе от подобных разговоров, потому что внутри она всё ещё чувствовала себя той же эгоистичной девчонкой из борделя, которая любила деньги, красивую одежду и спокойную жизнь. И уж точно не была героем. Она тогда просто стояла молча, наблюдая, как титан размазывает по земле мать с маленьким ребенком. Она не герой. Поэтому Фэй только отмахнулась: — Зато сейчас я таскаю вёдра и спорю с пятилетками из-за каши. Очень героически. — Тогда здесь все бесполезны, — Хистория рассмеялась уже громче. — Ну наконец-то хоть кто-то это признал, — фыркнула Фэй, но королева стала чуть серьезнее, но все же мягкой достаточно, чтобы Фэй не стало тревожно. — Ты слишком недооцениваешь себя. — А ты слишком переоцениваешь. Хистория только покачала головой с мягкой улыбкой, а Фэй вздохнула и потёрла шею. — Спасибо. Я, возможно, вернусь. — Поторапливайся тогда, — сказала Хистория. — Алиса и Майк будут скучать. — Не напоминай мне про этих демонов. Но когда пришло время уходить, Фэй всё-таки почувствовала странную тяжесть внутри. Приют шумел как обычно, где-то наверху бегали детали, на кухне гремела посуда, а из окна тянуло весенним воздухом и сырой землёй. Жизнь продолжалась, будто войны никогда и не было. Фэй нашла Нору возле входа. Та сразу всё поняла по её сумке. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга, потом Фэй сунула руки в карманы и небрежно сказала: — Если соскучишься, я, вероятно, буду в одном очень неприличном месте в Митрасе. Так что заходи. Нора тихо улыбнулась, но слишком грустно для обычного расставания. — А с детьми попрощаться не хочешь? — Нет. Я не переживу этих слюнявых слёз. И вообще, я только волосы заплела, — Фэй тут же поморщилась. — Фэй, — Нора хмыкнула, но следом замолчала, а потом всё-таки тихо сказала: — Я буду скучать по тебе. Фэй замерла, всего на короткое мгновение, потом фыркнула и отвела взгляд. — Мы же не умерли, Нора. Ещё встретимся. Нора медленно кивнула, потом просто подошла и крепко обняла её. И Фэй, к собственному раздражению, обняла в ответ, а затем ушла, не желая плакать из-за очередных перемен в её жизни. Но даже в борделе Фэй лишь первое время чувствовала себя на своём месте. Сначала всё казалось почти правильным, ведь было до ужаса знакомым. Мари чуть не задушила её в объятиях в первый же вечер и потом полночи таскалась за ней хвостом, болтая без остановки. Софи, которая за это время вообще не разучилась влюбляться во всё живое, смотрела на Фэй такими счастливыми глазами, будто та вернулась с того света, и всё повторяла: — Вот увидишь, теперь всё снова станет как прежде! Заживем! Даже старуха Клара, как обычно сидевшая внизу со своей трубкой и вечно недовольным лицом, при виде Фэй только тяжело выдохнула: — Ну наконец-то. А то я уже задолбалась с этими идиотками, — Фэй тогда только закатила глаза, а старуха прищурилась и добавила: — Если ещё не передумала быть следующей управляющей, то добро пожаловать обратно. Хотя твой «год в разведке» что-то слишком затянулся. — Ну, посмотрим на ваш бизнес. Стоит ли он моего времени, — лениво ответила тогда Фэй. И поначалу ей казалось, что всё снова встало на место. Её комната, старые вещи, темные тяжёлые шторы. И эти бордельские ароматы. Запах духов, сигарет и алкоголя, который въелся в стены намертво. Музыка по вечерам и смех девушек. Шум в зале. Стоны через стену. Работа на баре, разговоры с клиентами, сделки, споры, деньги, которые приятно звенели в пальцах. Фэй всегда любила деньги, и даже война этого не изменила. Иногда она даже ловила себя на мысли, что ей тут легче дышать, чем в тихом приюте с детьми, потому что здесь всё было честнее и понятнее. В этом месте никто не притворялся хорошими людьми, и Фэй считала себя достойной именно такой жизни. Но вскоре очередная новость разгромила и это недолгое чувство спокойствия. Без своего дара это место стало для неё опасным. Раньше она даже не замечала, насколько сильно привыкла к своей способности. Насколько часто использовала её, даже неосознанно. Одним взглядом успокаивала пьяного клиента, одной фразой заставляла кого-то отступить, подавляла агрессию раньше, чем та успевала перерасти во что-то серьёзное. А теперь этого не было. И однажды это ударило её прямо в лицо. Какой-то очередной мерзкий клиент прицепился к одной из девочек. Молодой ещё, но уже весь высушенный войной. Худой, нервный, с мерзким взглядом бывших военных, которые вернулись домой и теперь не понимали, куда девать свою злость. Он хотел скидку на очень мерзкие вещи, а на такое скидок здесь не делали. Фэй тогда подошла слишком уверенно, оперлась рукой о стол и холодно сказала: — Мужик, так дело не пойдёт. Либо платишь нормально, либо даже не мечтай. Тот медленно поднял на неё взгляд, и Фэй сразу почувствовала: мерзкий тип. — Ты мне указывать будешь? — усмехнулся он. — Маленькая проститутка. Фэй только криво улыбнулась. Старый инстинкт сработал быстрее мыслей, и она шагнула ближе, посмотрела ему прямо в глаза и чётко сказала: — Сейчас ты просто соберёшь своё дерьмо и свалишь отсюда. И свои причиндалы своим дружкам солдатам в задницу засовывать будешь, а не моим девочкам. Она была уверена, что это подействует, потому что раньше действовало всегда. Это уже стало чем-то естественным, почти рефлексом. Фэй привыкла быть жёсткой с такими мужиками, привыкла иметь над ними контроль. Но дара больше не было. И она осознала это ровно в тот момент, когда мужчина просто ударил её по лицу. Резко, без предупреждения. Фэй даже не успела среагировать. Мир дёрнулся перед глазами, её качнуло в сторону, и она едва удержалась на ногах, схватившись за край стола. Щёку обожгло болью, потом закололо в носу. Она медленно подняла руку к лицу, и увидела кровь на пальцах. Да твою же мать! Опять нос! На секунду Фэй застыла в ужасе, потому что впервые за долгое время почувствовала себя беззащитной. Не бесполезной, а, черт подери, беззащитной. Она всегда знала, что сможет остановить человека раньше, чем он сделает что-то страшное. Но теперь... А если бы охрана не вмешалась? Если бы это произошло в комнате наверху? Если бы… К счастью, в этот момент подоспел охранник. Мужика быстро скрутили и буквально выкинули из заведения под его мат и угрозы, а вокруг Фэй тут же началась паника. — Фэй! — Покажи лицо! — Он сильно тебя ударил? Мари уже суетилась рядом, пытаясь отцепить её руку от носа, Софи вообще выглядела так, будто сейчас сама расплачется, а Фэй была зла. Но не из-за боли или крови, а потому что оказалась бессильна. Мари только покачала головой, осторожно придерживая её за локоть: — Фэй, не время сейчас вспоминать, какой ты была раньше. Ты же знаешь, какими идиотами они стали после войны. Нужно быть осторожнее. Фэй раздражённо выдернула руку. — Всё нормально. — У тебя кровь... — Я сказала, всё нормально. Она резко отвернулась и пошла в сторону ванной, чувствуя, как внутри всё кипит от унижения. Вода в раковине быстро окрасилась в розовый, когда сполоснула лицо, но внутри было все также гадко. Фэй стояла, уперевшись руками в края умывальника, и молча смотрела на своё отражение. Разбитый нос. Красная щека. Усталые глаза. Слабая. Эта мысль снова всплыла в голове. И она сжала зубы от злости. Неужели теперь только на работу в приюте гожусь? В отражении за её спиной появилась Клара. Старуха стояла в дверях, курила трубку и смотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Без жалости. Просто смотрела, потом хмыкнула. А Фэй закатила глаза. — Ну что? Клара выпустила дым и спокойно сказала: — Ты слишком изменилась. — Да, теперь у меня нет дара внушения. Не умею гипнотизировать клиентов, какая трагедия, — Фэй устало усмехнулась, но старуха только цокнула языком. — Дело не в этом, девчонка. Фэй посмотрела на неё через зеркало. — А в чём тогда? — Даже без дара ты раньше была осторожнее, а сейчас слишком поверила в себя. Фэй отвела взгляд, потому что старуха, как всегда, попала в больное место. Она слишком привыкла быть сильной, знала, что люди её боятся. И только сейчас поняла, насколько беспомощной стала без своей способности. Несколько секунд в ванной стояла тишина, потом Клара вдруг сказала: — Кстати. Один из разведчиков вернулся. — Кто? — Фэй нахмурилась, услышав неожиданную новость. С каких пор старуха интересовалась разведчиками? — Та азиатка. Видели её в Шиганшине. Фэй резко подняла голову. Микаса. Сердце почему-то дёрнулось сильнее, чем она ожидала. Клара спокойно затянулась трубкой и продолжила: — Слухи дошли, что она какое-то время сидела под арестом. Сейчас обратно вернулась. Фэй молчала, потому что она не видела Микасу с осени. И теперь внутри поднялось странное чувство: тревога, страх и надежда одновременно. Клара посмотрела на неё внимательнее. — Можешь взять выходной, если хочешь. Фэй даже растерялась на секунду. Старуха отправляет её отдыхать? Но Клара только пожала плечами. — Хочешь — иди. Не хочешь — умывайся и возвращайся работать. — Нет, я хочу, — Фэй медленно кивнула. — Тогда предупреди, если уйдёшь надолго. И старуха вышла, оставив Фэй одну. Она снова посмотрела на своё отражение в зеркале, потом медленно вытерла кровь с губы.

***

Найти дом Микасы оказалось неожиданно легко. Фэй почему-то думала, что придётся чуть ли не полдня шататься по Шиганшине, искать знакомых, вытаскивать информацию клещами, но стоило только спросить пару торговцев, как те сразу начали махать руками в сторону леса. — Вон туда езжай, — сказал какой-то старик у лавки. — Домик на опушке. Не пропустишь. Она там одна живёт. Ну конечно. Только Микаса могла забраться настолько далеко от всех. Она всё-таки поехала. По дороге даже купила каких-то гостинцев: печенье, булочки, шоколад. Последний вообще был по марлийскому рецепту, который теперь потихоньку расползался по острову. Фэй сама не понимала, зачем столько всего набрала. Наверное, потому что ехать с пустыми руками казалось неправильным. Когда между деревьями наконец показался дом, Фэй невольно замедлила лошадь. Маленький, очень аккуратный и светлый. С чистым двором, с забором, с какими-то цветами возле окон. Не богатый, не большой, но настолько уютный, что у Фэй внутри что-то странно кольнуло. Она смотрела на этот дом и думала только о том насколько быстро Микаса сюда вернулась. Неужели почти сразу после битвы? И почему ни разу никого не навестила? Но потом Фэй сама себя мысленно одёрнула. Эрен был мёртв. Наверное, Микасе было не до встреч. Не прогонит ли она меня теперь? Фэй медленно слезла с лошади, поправила сумку с гостинцами и подошла к двери. И только когда подняла руку, чтобы постучать, поняла, что волнуется, словно прошло не полгода, а лет десять. Она всё-таки постучала. Шаги за дверью были тихими, потом дверь открылась и Фэй замерла. Микаса изменилась. Волосы чуть отросли. Лицо стало мягче, немного полнее. Исчезло напряжение в чертах, из-за которого она раньше выглядела так, будто готова в любой момент кому-нибудь свернуть шею. Или, может быть, дело было в том, что она тоже лишилась своей силы, но выглядела она по-настоящему живой. И Фэй неожиданно поняла, как сильно рада её видеть, поэтому первое, что вылетело у неё изо рта, было: — А ты поправилась? Микаса несколько секунд просто смотрела на неё, потом закатила глаза, а следом Фэй увидела, как та медленно улыбается. — Привет, Фэй. — Привет, — Фэй тут же кивнула и сразу начала вытаскивать из сумки всё подряд. — Я тут принесла всякое. Булки, печенье, шоколад. Не спрашивай, почему так много, я сама не знаю. Может, чаю попьём? Микаса тихо усмехнулась, но всё-таки отступила в сторону, пропуская её внутрь. И почему-то рядом с ней Фэй стало легче, словно кто-то снял с её плеч весь этот чертов груз. Они сидели на кухне несколько часов. Пили чай, ели сладости. Разговаривали так спокойно, будто войны никогда не было и титанов тоже, словно они снова просто сидели где-нибудь в штабе после тяжёлого дня. Они говорили обо всём подряд. О том, как изменился мир, о ребятах, о приюте, о том, как Фэй ненавидит детей. — Они липкие, — мрачно говорила она, закинув ноги на стул. — И постоянно хотят меня потрогать. Я даже начала заплетать косички, потому что устала отмывать волосы от грязи и кусочков сахара! — Микаса тихо смеялась в кружку, а Фэй продолжала ворчать: — Думала, в борделе будет привычнее, а в итоге меня ударил клиент. — Что? — Микаса тут же нахмурилась. — Ну я, как идиотка, попыталась ему внушить свалить, а потом вспомнила, что больше не могу этого делать, — Фэй при этом рассказе выглядела слишком живой, смешной, не обращая внимания на то, что ей чуть не разбили нос, лишь отмахнулась. — Очень унизительный опыт, скажем так. — Ты в порядке? — с сочувствием спросила Микаса. — Ну, нос не отвалился. Уже достижение, — пожала плечами она, и в доме вновь стало тепло и легко. Только одну тему они обе обходили стороной. Эрена и Леви. Будто стоило произнести эти имена чуть громче, как вся эта хрупкая спокойная атмосфера тут же треснет, но потом они всё равно оказались здесь. Под огромным деревом. Фэй даже не поняла, как именно они сюда пришли. Просто в какой-то момент они уже стояли рядом с могильным камнем, а вокруг шумел ветер в листьях, и от этого места почему-то становилось жутко и в то же время уютно. Фэй смотрела на могилу Эрена и чувствовала страннюю тяжесть внутри. Не потому что они были близки или из-за того, что она сильно его любила, скорее потому что это всё ещё казалось невозможным. Эрен Йегер мёртв. После того, как весь мир крутился вокруг него. Микаса стояла рядом тихо, почти неподвижно, и Фэй поймала себя на мысли, что впервые видит её настолько спокойной. Даже слишком спокойной. — Какого тебе быть без своих сил? Микаса слегка пожала плечами. — Свободно, — Фэй нахмурилась, а Микаса посмотрела куда-то в сторону деревьев и тихо продолжила: — Пропали головные боли. Пропало это чувство, что я обязана быть сильнее всех. Я понимаю, что больше не самая сильная. И мне от этого легче. Фэй уставилась на неё так, будто та только что призналась в убийстве, а не в том, что рада избавлению от своей силы. — Как так вообще? — искренне выдала она. — Я с ума схожу. Я больше не могу заставлять людей делать то, что хочу. Они ещё и спорят со мной постоянно. Ты можешь это представить? Как будто все вокруг резко стали тобой и Леви. И как только имя Леви сорвалось с её губ так легко, так привычно, Фэй застыла. Сердце неприятно дёрнулось, и Микаса медленно повернула к ней голову, посмотрев на неё очень внимательно. Фэй отвела взгляд на могильный камень. Несколько секунд они стояли в полной тишине, потом Фэй всё-таки тихо спросила: — Где похоронили Леви? — голос прозвучал хрипло. — Его тело вообще нашли? Фэй казалось, что после её вопроса тишина растянулась на какие-то ненормально долгие минуты. Даже воздух вокруг стал тяжёлым и ветер в листьях стих. Микаса смотрела на неё так внимательно, так странно, что Фэй сначала вообще не поняла этот взгляд, почти как на сумасшедшую, или на человека, который только что сказал что-то абсолютно невозможное. А потом Микаса нахмурилась и тихо произнесла: — Капитан жив. Фэй не поняла её ответа. Ей показалось, что земля под ногами снова дрогнула так же, как тогда, во время Дрожи, что где-то опять идут колоссальные титаны и мир снова треснул пополам. Она медленно облизала пересохшие губы, нервно сглотнула, и только потом хрипло переспросила: — Что ты сейчас сказала? Я знаю, что Ханджи мертва, а она отправлялась тогда к нему... Микаса всё ещё смотрела на неё внимательно, услышав имя командующей, у неё что-то дрогнуло во взгляде. — Леви жив, — повторила она уже чётче. — Сейчас он в Либерио. Помогает выжившим в лагере. Неужели ты не знала? Фэй медленно покачала головой, а потом резко запустила руку в волосы и отошла на пару шагов, так как ей внезапно стало нечем дышать. Нет, этого просто не могло быть. Полгода. Полгода она жила с мыслью, что он мёртв, что Зик тогда добрался до стены именно потому, что Леви больше не было. Что где-то там, среди всей этой бойни, он просто умер. И Фэй даже успела привыкнуть к этой мысли, как люди привыкают к постоянной боли. Не потому что становится легче, а потому что организм больше не выдерживает сопротивляться. А теперь ей говорят, что он жив. Жив. Фэй смотрела на яркое весеннее небо, на солнце, на качающиеся ветки деревьев, и погода была прекрасной, тёплой, а у неё внутри началась самая настоящая зима. Мерзкая, холодная и липкая. — Как… жив? — выдавила она наконец. — Почему он ничего не сказал? Почему никто ничего мне не сказал? Голос начал дрожать, а Фэй только сейчас поняла, что она ведь сама никогда не спрашивала. Ни про Леви, ни про остальных. Слышала только какие-то разговоры, что разведчики остались в Марли, помогали разбираться с последствиями, что-то решали. Но о Леви никто никогда отдельно не говорил. Да и о Микасе тоже. Пока Клара не обмолвилась, что видела её в городе. Даже Хистория ни разу не упомянула его, будто все молча решили обходить эту тему стороной. Неужели он сам их попросил молчать? Микаса помрачнела ещё сильнее и тихо сказала: — Он жив, Фэй. Но… немного изменился. — В смысле «изменился»? Из-за того, что силы пропали? — Фэй нахмурилась и повернулась к ней. Микаса медленно покачала головой, потом снова посмотрела на могильный камень Эрена и несколько секунд собиралась с мыслями. — У Леви проблемы с коленом, — наконец сказала она. — Он пытался лечиться, но сейчас почти не осталось нормальных врачей. Никто толком не может помочь, — Фэй уже почувствовала что-то плохое, но всё равно не была готова к следующей фразе. — Он в инвалидной коляске. У Фэй буквально подкосились ноги. Она резко вдохнула воздух и уставилась на Микасу так, будто та только что ударила её. Нет. Это было невозможно. Леви легче было представить мёртвым, чем таким. Неподвижным, беспомощным. Леви, который всегда двигался быстрее всех, который даже стоять спокойно не умел. Леви, который был сильнейшим человеком человечества. Коляска. Это слово вообще не сочеталось с ним. — Он пытался остановить Зика. Был взрыв громового копья… — Микаса продолжила тише, а Фэй резко прикрыла рот рукой, потому что представила, и от этого внутри всё похолодело. — Он ослеп на один глаз, — продолжала Микаса. — И потерял два пальца. На этой фразе Фэй вдруг нервно, почти истерично прыснула. Она посмотрела на Микасу широко раскрытыми глазами и с каким-то диким ужасом переспросила: — Как это? Он… калека? Микаса медленно кивнула, даже не улыбнулась, и это добило Фэй окончательно. Она просто потерялась на несколько секунд, потому что её мозг отказывался складывать этот образ воедино. Леви и беспомощность не существовали рядом. Это было против всех законов мира. Наверное, ему сейчас легче было бы умереть, чем жить так. Микаса тихо продолжила, видя, что Фэй вообще не в силах что-либо произнести, но и молчание её добивало. — Возможно, если бы сила Аккерманов осталась, он бы восстановился быстрее. Колено могло бы зажить. Но пальцы и глаз уже не спасти, — Фэй медленно кивнула, всё ещё будто оглушённая, а Микаса после короткой паузы сказала: — Я думаю, он не хотел, чтобы ты знала. Фэй подняла на неё взгляд. — Что? — Он не в лучшем состоянии. Армин писал, что Леви очень отдалился от всех. Делает вид, что справляется, но это не так, — Микаса опустила взгляд. — Большую часть времени он проводит с Фалько и Габи. — С детьми? — Фэй нахмурилась, ведь это почему-то прозвучало особенно странно. Леви избегал собственного отряда, но сидел с детьми. Хотя, может, это как раз имело смысл. Микаса только устало кивнула. — Всем нам тяжело. Фэй ничего не ответила, она снова посмотрела на могилу Эрена и осознала, что если продолжит думать о Леви прямо сейчас, то просто не выдержит, поэтому вместо этого тихо спросила: — А ты? Как ты вообще справляешься? — Как-то пытаюсь, — Микаса слабо улыбнулась. Фэй смотрела на неё несколько секунд и понимала, что сейчас задаст ужасный вопрос. Жестокий. Но она должна была узнать, поэтому всё-таки спросила: — Кто именно убил Эрена? Микаса вздрогнула, совсем чуть-чуть, но этого хватило. Она посмотрела на Фэй, и та сразу всё поняла. По тому, как расширились её глаза, как дрогнули губы, как её буквально затрясло. И внутри у Фэй всё оборвалось. Микаса. Это была Микаса. Та самая Микаса, которая готова была уничтожить весь мир ради него. И именно ей пришлось занести руку. Микаса слишком резко закрыла лицо руками и заплакала, словно все эти месяцы держалась из последних сил и только сейчас наконец сломалась. — Прости… — выдохнула она сквозь слёзы. — Я не хотела… я не… — Нет, это ты меня прости, — сразу сказала Фэй, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. — Я не знала. Но Микаса уже не слышала. Она плакала так тяжело, так страшно, что у Фэй просто не осталось выбора. Она подошла ближе и крепко обняла её, а Микаса вцепилась в неё руками. Фэй только сильнее прижала её к себе, позволяя выплакаться, потому что не могла представить ничего ужаснее. Быть человеком, который убил своего любимого. Самого родного. Того, ради кого жил. Фэй знала Микасу. Знала, что та без колебаний пожертвовала бы собой, людьми, миром, да чем угодно, ради Эрена. Но всё обернулось так, что ей пришлось пожертвовать именно им. Ради людей, которые со временем забудут о войне, об Эрене и о том, чего это стоило самой Микасе. Фэй просто продолжала крепко её обнимать, сохраняя тишину, пока совсем юная девочка в её руках пыталась снова научиться дышать.

***

После той встречи с Микасой прошло достаточно времени, чтобы наступило лето. Шиганшина и столица медленно плавились от жары. Воздух днём стоял тяжёлый, липкий, от камня и крыш тянуло раскалённой пылью, а вечерами город начинал пахнуть алкоголем, потом, горячей едой и рекой. Люди пытались жить дальше, строили что-то, торговали. Смеялись и дрались. Мир упрямо продолжал существовать, как будто не пережил конец света совсем недавно. А Фэй с каждым днём чувствовала себя всё несчастнее. Она продолжала работать в борделе, но внутри что-то окончательно перегорело. Пропала тяга к этому месту, к деньгам, к разговорам, вечному шуму, попыткам улыбаться клиентам и играть ту самую Фэй, которой она когда-то была. Теперь это не работало. Особенно без дара. Ей приходилось заново учиться разговаривать с людьми. Заново понимать, где стоит промолчать, где улыбнуться, где уйти. Раньше она чувствовала чужие намерения мгновенно, а теперь постоянно ошибалась. Кто казался безобидным, в итоге оказывался мерзавцем. Кто-то наоборот. И это её выматывало. Но больше всего Фэй ненавидела то, насколько беспомощной себя чувствовала. Она больше не могла одним взглядом поставить человека на место, заставить заткнуться и защитить ни себя, ни девочек так, как раньше. И постепенно бордель начал казаться ей не домом, а клеткой. Грязной, тесной, пропахшей прошлым, в которое уже не было обратного пути. Единственным, что спасало её последние месяцы, стали поездки к Микасе. Фэй всё чаще выбиралась к ней на выходных. Иногда оставалась на ночь, иногда они просто гуляли по городу, молча покупая какую-нибудь ерунду на рынке, слушая шум улиц и обсуждая абсолютно бессмысленные вещи, а иногда могли часами сидеть в тишине. С Микасой не нужно было притворяться. Наверное, потому что они обе потеряли часть себя. И всё же именно рядом с ней Фэй начала понимать, насколько несчастной стала её жизнь. Ей хотелось свободы, хотелось новых людей, воздуха, наконец выбраться из этого места, где она выросла и которое раньше называла домом. Но, если быть честной с собой, Фэй знала настоящую причину этих мыслей. Леви. Он жив. И всё равно она не ехала к нему. Месяц, другой, третий. Она каждый раз находила себе оправдание. Слишком далеко. Не время. Он наверняка не хочет никого видеть. Она только помешает. Но правда была намного проще и намного страшнее: Фэй боялась. Потому что в её памяти Леви навсегда остался тем мужчиной, которого она полюбила. Сильным, язвительным, упрямым. Тем, кто одним взглядом мог заставить людей вокруг себя дрожать от ужаса, а её — беситься или смеяться. Тем, кто двигался быстрее всех и всегда побеждал. Первым мужчиной, которого она полюбила. И единственным, а теперь… Коляска, отсутствующие пальцы, слепой на один глаз. Фэй боялась увидеть это. Боялась, что он посмотрит на неё, и в его взгляде будет стыд. Или злость, или желание, чтобы она ушла. Боялась своим присутствием унизить его ещё сильнее, потому что Леви всегда ненавидел слабость, особенно собственную. Иногда Фэй даже ловила себя на мерзкой мысли: пока она его не видит, он всё ещё остаётся прежним, хотя бы в её голове. Но проблема была в том, что сердце не слушало ни страх, ни логику. Оно всё равно тянулось к нему. Через море, через расстояние, через всё это дерьмо. И с каждым днём Фэй становилась всё мрачнее. Она хуже спала, чаще курила, воображая их встречу. Постоянно зависала где-нибудь у окна, просто смотря в одну точку. Даже Мари начала замечать, что с ней что-то не так, но первой всё-таки сказала Микаса. Они тогда сидели вечером возле дома, и ветер лениво шевелил траву вокруг. Фэй что-то ворчала про работу, про клиентов, и про то, как ненавидит свою жизнь, а Микаса вдруг спокойно произнесла: — Если бы Эрен был жив, я бы была рядом с ним в любом состоянии, — Фэй замолчала, напрягаясь всем телом, а Микаса продолжила тихо: — Мне было бы всё равно, может он ходить или нет. Я бы всё отдала просто за возможность снова с ним поговорить. И Фэй сразу поняла, о чём та говорит на самом деле, точнее, о ком. Она тогда ничего не ответила, только долго смотрела куда-то в сторону леса, но слова Микасы после этого засели под кожей, а потом ещё и Софи решила добить её окончательно. Однажды вечером та просто села рядом с Фэй на балконе, закурила и спокойно сказала: — Я знаю тебя почти всю твою жизнь. — Соболезную, — Фэй лениво покосилась на неё. Софи тихо фыркнула, потом серьёзно добавила: — Ты будешь жалеть всю жизнь, если хотя бы не попробуешь встретиться с ним. — С чего ты решила, что я вообще об этом думаю? — Фэй сразу отвела взгляд. — Потому что ты выглядишь так, будто тебя кто-то медленно душит. И это было слишком точное описание, после этого Фэй окончательно перестала находить себе покой. Она пыталась отвлекаться работой, пыталась снова убедить себя, что ехать не надо, что лучше оставить всё как есть. Да за эти полгода он мог найти себе уже другую дурочку. Женщины — создания безумные. Даже на калеку полезут, лишь бы быть не одинокими. Но теперь, когда она знала, что Леви где-то там, всё еще живой, настоящий, дышащий, игнорировать это стало невозможно. Как она вообще могла сидеть здесь? Делать вид, что всё нормально? В какой-то момент Фэй просто не выдержала. После очередной поездки от Микасы она вернулась в столицу, почти не помня дороги, и впервые за долгое время почувствовала внутри что-то очень похожее на решимость. Она нашла адрес Жана через знакомых в королевском дворе и попросила помочь написать письмо, чтобы он встретил её, когда она прибудет в Либерио, потому что Фэй наконец собиралась поехать к Леви. Ей нужно было хотя бы поговорить, понять, осталось ли между ними хоть что-нибудь. Даже если не любовь, даже если только дружба. Потому что скучала она по нему до безумия. И теперь не могла прятаться за мыслью, что он мёртв, потому что он был жив, а значит, у неё всё ещё оставался шанс увидеть его снова. И Фэй всё-таки решила рискнуть, несмотря на страх увидеть его другим. Несмотря на то, что боялась разрушить тот образ Леви, который столько месяцев пыталась сохранить внутри себя.