Как приручить дракона

Мир, расстилавшийся внизу, был мёртв уже много столетий, но в своей неподвижности он обрёл жуткое, завораживающее величие. Дневная фурия скользила над просторами, которые когда-то, возможно, были живыми лесами, а теперь представляли собой бесконечное море серых скал, присыпанных пеплом. Черные, обугленные остовы деревьев-исполинов тянулись к небу, словно скрюченные пальцы мертвецов, а землю покрывала сеть глубоких трещин, в которых клубился ядовитый туман. Самец, чья чешуя отливала глянцевой синевой вороньего крыла, летел низко, почти касаясь брюхом верхушек каменных нагромождений. Его не интересовал пейзаж. Его ноздри, чувствительные к малейшим колебаниям воздуха, улавливали не запах гари, а нечто иное. Теплый, молочно-сладкий аромат, чужеродный в этом царстве стерильной смерти. Аромат новой жизни и, следовательно, легкой добычи. Он заметил цель возле одного из огромных, расколотых валунов, напоминавших череп забытого титана. У самого основания камня виднелось аккуратное, явно вырытое мощными лапами углубление. Там, в тени, шевелилось белое пятно. Самец не издал ни звука. Он начал снижаться по широкой спирали, каждое движение его широких крыльев было медленным и абсолютно беззвучным. Воздух, рассекаемый перепонками, не издавал даже шёпота. Приземлившись на значительном расстоянии от цели, он слился с серым ландшафтом. Тело напряглось, поджарые мышцы перекатывались под шкурой. Он двинулся вперед, используя камни как прикрытие, припадая к земле, подобно гигантскому тигру. Когти мягко касались пепла, не оставляя следов. Глаза, холодные и расчётливые, были зафиксированы на детёныше, беззаботно копошившемся в своем каменном логове. Самец подобрался для финального, смертоносного броска, вобрав в себя воздух... Резкий свист рассекаемого воздуха — и перед ним, словно соткавшись из знойного тумана, рухнула она. Земля содрогнулась от удара. Самка была крупнее, и её белоснежная чешуя, разорванная шрамами, сияла в тусклом свете, пробивавшемся сквозь тучи. Она не медлила ни секунды. Раскрыв пасть, усеянную острыми, как обсидиан, клыками, она издала глубокий, вибрирующий рык, от которого завибрировал воздух в легких. Это был не рев разума, а чистый, концентрированный звериный гнев. Её крылья были расправлены, делая её вдвое больше, а глаза горели яростью загнанной в угол волчицы. Самец зашипел, инстинктивно попятившись всего на шаг. Голод боролся с осторожностью. Он сделал обманное движение влево, пытаясь обойти её с фланга, но самка была быстрее. Она не атаковала в полную силу; её движения были точечными и жестокими. Её правая лапа, вооружённая смертоносными когтями, молниеносным росчерком хлестнула его по морде, оставив неглубокие, но жгучие борозды. Он дёрнулся, а в следующее мгновение её мощный хвост с грохотом ударил о каменистую почву прямо перед его носом, подняв облако едкой пыли. Это был четкий, недвусмысленный сигнал: «Еще шаг, и следующая трещина будет на твоем черепе». Самка замерла, скалясь, низко опустив голову. С её губ срывалась пена, дыхание было тяжелым и яростным. Самец, оценив, что внезапность утеряна, а цена добычи стала слишком высокой, ответил ей глухим, злобным рыком обнаженных клыков. Он медленно, не поворачиваясь спиной, попятился назад. Затем, резко расправив крылья, тяжело подпрыгнул, взмахнул ими, поднимая вокруг себя вихрь пепла, и улетел прочь, растворяясь в серой дымке горизонта. Белая фурия не двигалась. Она стояла как изваяние, провожая его взглядом до тех пор, пока его черный силуэт не превратился в точку и не исчез окончательно. Убедившись, что угроза миновала, она шумно выдохнула, выпустив облачко пара, и её боевая стойка сменилась материнской заботой. Она повернулась к углублению, которое с таким трудом вырыла прошлой ночью. Детеныш, испуганный шумом, забился в самый дальний угол, дрожа и тихонько попискивая. Самка мягко спустилась к нему, улеглась, окружив яму своим телом, словно живой крепостной стеной. Затем она осторожно расправила широкое крыло и накрыла им своего детёныша, плотно пристроив его под теплым, защищённым боком. Снаружи осталась лишь её белая чешуйчатая голова, зорко смотрящая в бескрайнюю пустошь. В этом мире, лишённом жизни, у этой жизни всё ещё была хранительница.