Авторское фентези

Он умирал. Не так, как умирают в легендах — не с мечом в руке и не с геройской песнью на устах. Он просто лежал на скомканном плаще, привалившись спиной к холодной стене разрушенной часовни, и смотрел, как между его пальцев, прижатых к животу, просачивается тёмное, почти чёрное в лунном свете. Элинор стояла на коленях рядом с ним, и руки у неё тряслись. Она перерыла всю свою сумку. Трижды. Четырежды. Вытряхнула всё на каменный пол: свитки, огниво, старый амулет-оберег, пузырёк с нюхательной солью. Ничего. Ни одного целительского артефакта. Ни единой чёртовой склянки, способной затянуть рану или остановить кровь, уходящую у неё сквозь пальцы. — Хватит, — сказал он тихо, и его голос прозвучал почти спокойно. — Их там и не было. Ты же знаешь. Знала. Просто не могла остановиться. Потому что если руки заняты делом, можно не думать. Можно не смотреть на его лицо, которое становится всё белее с каждым вздохом. Можно не слышать этот влажный, клокочущий звук в его груди. Но он взял её за запястье. Холодными, слабыми пальцами. И ей пришлось остановиться. Пришлось поднять глаза. — Посмотри на меня, — попросил он. И она посмотрела. В его глазах ещё теплился свет. Тот самый свет, в который она влюбилась много зим назад, когда они, двое глупых практикантов, впервые взялись за руки над старым фолиантом в университетской библиотеке. Он и сейчас смотрел на неё так же — будто она была единственным, что имело значение во всём этом разваливающемся мире. — Не надо, — прошептала она, сама не зная, о чём просит. Не умирай? Не смотри так? Не оставляй меня здесь одну? Он чуть заметно улыбнулся, и в уголке его губ запузырилась кровь. — Я не дойду с тобой до моря, Эл. Внутри неё что-то оборвалось — резко, с хрустом, как струна, натянутая слишком сильно. Море. Их глупая, детская мечта. Они столько раз говорили об этом: закончим службу, бросим всё, уедем к южному побережью. Там, говорят, вода тёплая, как парное молоко, и песок белый, как соль. И не надо будет больше читать проклятых свитков, и заряжать амулеты, и вздрагивать от каждого крика сигнальной башни. — Дойдёшь, — сказала она, сжимая его руку. — Я тебя дотащу. Тут всего-то три мили до заставы. Там лекари, там... — Тише, — он поднял руку и коснулся её щеки. От пальцев пахло кровью и металлом. — Тише, родная. Не надо. Элинор закусила губу, чувствуя, как по горлу поднимается горячий, удушливый ком. Она хотела кричать. Хотела трясти его, бить кулаками в грудь, требовать, чтобы он не сдавался. Но вместо этого она просто накрыла его ладонь своей и прижалась к ней губами. Поцеловала каждый окровавленный палец, костяшки, холодное запястье. — Я никого больше так не любила, — слова вырвались сами, прежде чем она успела подумать. — Никого. И не полюблю. Понимаешь? Он не ответил. Только провёл большим пальцем по её скуле — медленно, мучительно медленно, будто запоминая на ощупь каждую чёрточку её лица. Она видела, чего ему это стоило. Видела, как дрожит его рука. И знала, что это прикосновение он забирает с собой. Последнее. Единственное. — Время пройдёт, — сказал он вдруг, и голос его стал совсем тихим, почти неслышным. — Ты забудешь... — Не смей. — Её голос сорвался на свистящий шёпот. — Не смей мне этого говорить. Я не хочу. Слышишь? Не хочу забывать! Ничего. Ни единого дня. Ни единой чёртовой минуты. Он закрыл глаза. Ресницы дрогнули и замерли. Грудь поднялась — раз, другой, — и опустилась в последний раз. Элинор замерла. Время остановилось. Луна застыла в окне разрушенной часовни. Ветер стих. Даже её собственное сердце, казалось, перестало биться, боясь нарушить эту страшную, звенящую тишину. — Нет, — сказала она вслух. Потом громче: — Нет. Нет, нет, нет... Она прижалась лбом к его лбу. Он ещё был тёплым. Почти живым. Если не открывать глаза, можно было представить, что он просто спит. Что сейчас вдохнёт поглубже, поморщится, откроет глаза и скажет: «Чего ты меня хоронишь раньше времени?» Можно было представить всё, что угодно. Кроме правды. Она не знала, сколько так просидела. Минуту? Час? Вечность? Когда она наконец подняла голову, луна уже сдвинулась в проёме окна, а его лицо стало совсем чужим — строгим, восковым, похожим на посмертную маску давно забытого короля. Элинор поцеловала его в лоб и осторожно, словно он всё ещё мог чувствовать боль, опустила его голову на свёрнутый плащ. Встала. Ноги не держали. Она покачнулась, схватилась за холодный камень стены и замерла, глядя в чёрный провал дверного проёма. Где-то там, за холмами, лежала дорога. Застава. Люди. Жизнь, в которую ей предстояло вернуться. Как? Без него? Зачем? Она достала из-за пазухи флакон. Старый, пыльный, найденный месяц назад в одном из саркофагов восточного некрополя. Артефакт забвения. Вещь, запрещённая советом магистров. Достаточно трёх капель на язык — и боль уйдёт. Вся, без остатка. Исчезнут воспоминания. Сотрётся лицо. Забудется голос. Не останется ничего, кроме пустоты — лёгкой и блаженной. Она сжимала флакон так, что стекло нагрелось в ладони. Дни пройдут. Зимы сменят осень, годы сотрутся в прах. Может быть, однажды она проснётся и поймёт, что больше не помнит его смеха. Может быть, встретит кого-то, кто возьмёт её за руку иначе, по-новому, не тревожа старых шрамов. Может быть, тогда она станет счастлива. Или почти счастлива. А может быть, и нет. Элинор размахнулась и швырнула флакон в стену. Стекло брызнуло осколками, зелье выплеснулось на камни и зашипело, испаряясь. Она не хотела забвения. Она хотела помнить. Даже если эта память будет жечь её изнутри каждый день. Даже если она никогда больше не сможет дышать полной грудью. Она последний раз обернулась в дверях. Он лежал там, в темноте, один. Лунный свет упал на его лицо, и на мгновение показалось, что он улыбается во сне. — Прощай, — сказала она одними губами. И вышла в ночь. Шаги её были тихи. Спина прямая. Глаза сухие. Всё, что могло разбиться, уже разбилось внутри. Ветер с холмов нёс запах полыни и близкой зимы. Где-то далеко, у самого горизонта, угадывалась тёмная полоса моря. Того самого, до которого он обещал дойти. И она дойдёт. Обязательно дойдёт. Одна.