Часть 7. "Рухнувший мир"

Огонь. Он везде, под кожей, в легких, он застилает глаза красной пеленой. Велтен хочет закричать, но не может, горло сжато, язык прилип к нёбу, воздух кончился. Он пытается вдохнуть, и вместо воздуха в легкие входит пламя. Грудная клетка содрогается в сухом, рваном кашле, который вырывается откуда-то из глубины, из самого нутра, и вместе с ним выходит что-то горячее, липкое, горькое на вкус. Потом — ничего. Тьма. Тишина. Благословенная пустота, в которой нет боли, нет дыма, нет кашля, раздирающего горло изнутри. Но она вернулась. Боль была первым, что он осознал, когда начал приходить в себя. Не просто боль — всеобъемлющее, всепоглощающее страдание, которое пульсировало в каждой клетке тела. Велтен попытался пошевелиться и задохнулся от новой волны агонии. Кожа натянулась, словно кто-то тянул ее в разные стороны, и он почувствовал, как что-то влажное и липкое отделяется от простыни. — Не двигайся, — услышал он голос отца. — Пожалуйста, не двигайся. Велтен открыл глаза. Зрение было затуманенным. Перед глазами деревянный потолок со знакомыми узорами, которые он знает с детства. Это его комната. Он знает здесь каждую доску. Как он здесь оказался? Отрывки памяти ударяют в голову, перемешиваются с болью, вызывают чувство паники внутри. Велтен пытается повернуть голову, чтобы осмотреться, вновь боль — резкая, горячая, она ползет от шеи по плечу, по груди, по руке. Он замирает, боясь дышать. Невозможность нормально пошевелиться только усиливают панику. Глаза застилают слезы. Он делает вдох, и в груди что-то свистит, хрипит, не пропускает воздух. Кашель поднимается откуда-то из глубины, сухой, рваный, он сотрясает все тело, и каждый толчок отдается болью в обожженной груди. Велтен давится кашлем, не может остановиться, не может вдохнуть, и на мгновение ему кажется, что он снова там, в дыму, и сейчас задохнется. Его начинает трясти. Не сильно, мелкой дрожью, которая пробегает по рукам, по плечам, заставляет зубы стучать. Из приступа его вырывает голос матери и прикосновение к левой руке. Пальцы лежат на его ладони, не сжимая, просто касаясь. Боль от этого касания не чувствуется, похоже на теле еще остались живые участки. — Велтен, мой мальчик, мой маленький, ты меня слышишь? Зрение фокусируется, и Велтену удается разобрать три напряженных фигуры, видимо не ожидавших резкий приступ паники и удушья ребенка. Мать сидела на стуле у кровати, склонившись над сыном. Это она держала руку Велтена. Лицо у нее бледное, глаза красные, волосы спутаны, падают на плечи рыжими, тусклыми прядями. Она выглядит старше. Свет в комнате падает на ее лицо, вырисовывая глубокие тени под глазами. Отец стоял у изголовья кровати, бледный, с неподвижным лицом. Третьей фигурой был доктор, пожилой мужчина с уставшими глазами. Он стоял возле письменного столика, на котором были разложены какие-то склянки и баночки. В комнате пахло травами. Велтен заметил их запах только сейчас. Горьковато-сладкий запах календулы, резкий аромат ромашки, лекарств, чего-то еще, чего он не знал. Он хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Он издает какой-то хриплый, скрежещущий звук, и мать вздрагивает, наклоняется ближе. — Не говори ничего. Не надо. Просто... просто смотри на меня. Я здесь. Я рядом. Она говорит, а сама плачет. Слезы текут по ее щекам, она не вытирает их, просто продолжает гладить его руку, повторять, что все будет хорошо. Голос у нее дрожит, срывается, но она говорит и говорит, как заклинание. Это немного успокаивает, и Велтен вновь закрывает глаза. Первые дни слились в один бесконечный кошмар. Велтен проваливался в забытье, потом выныривал, не понимая, где он и сколько времени прошло. В комнате то было светло, то темно. То рядом сидела мать, то отец, то доктор, то никого. Он слышал обрывки разговоров: — ...менять повязки, гной собирается... — ...антибиотики давать каждые четыре часа... — ...не давайте ему много пить, рвота начнется... — ...если температура не спадет... Боль была постоянной. Не было момента, когда она ослабевала. Даже во сне он чувствовал, как горит кожа, как что-то мокрое и липкое сочится из ран, как простыни прилипают к телу. Время не шло. Оно стояло на месте, размазанное, липкое, бесконечное. Велтен не знал, какой сейчас день, который час. Он знал только боль и сменяющиеся лица. Кашель приходил волнами. Иногда он просыпался от того, что не может вдохнуть, грудь сжималась, горло спазмировало, и воздух со свистом проходил сквозь суженные дыхательные пути. Он кашлял сухо, надрывно, до слез, до крови. Мать или отец приподнимали его, помогали сесть, держали, пока приступ не проходил. Потом поили теплой водой, и становилось легче. На десятый день, когда лихорадка наконец начала спадать, а сознание стало оставаться с ним дольше, чем на несколько минут, Велтен услышал, как в доме зазвучали чужие шаги. — Я ненадолго, — сказал чей-то голос. — Мне нужно задать ему несколько вопросов. — Он еще очень слаб, — это был голос Халдена, напряженный, встревоженный. — Доктор сказал, ему нужен покой. — Я понимаю. Но погибли семеро, Халден. Семеро. И ваш сын — единственный, кто выжил. Вы сами понимаете, что расследование необходимо. — Он говорить не может, какое еще расследование, дайте ему в себя прийти, в конце концов! — Халден начинал раздражаться. — Вы хоть знаете, какие слухи по деревне ходят? Мальчика с колдовскими отметинами нашли возле горящего дома с мертвыми священниками. Их родные в панике, народ строит теории, что в мальчика вселился демон, а бедные служители бога пытались этого демона изгнать, за что одержимый убил и сжег их. — Златан, — голос Миреи дрогнул. — Он же ребенок. Он не мог... — Я не обвиняю его, Мирея. Пожалуйста. Мы со старостой Курада пытаемся успокоить людей, но нам нужно знать, что произошло на самом деле. Мне жаль за то, что случилось с вашим сыном. Но поймите, это ради безопасности вашей семьи. Тишина. Потом звук открывающейся двери, и в комнату вошел молодой человек. Велтен с трудом повернул голову, чтобы посмотреть на него. Это был парень лет двадцати пяти, может быть, чуть старше. Короткие, аккуратно причесанные светло-русые волосы, серые глаза, внимательные и спокойные. Одет он был просто, но опрятно — темные брюки, светлая рубашка, поверх которой накинут легкий плащ. На поясе небольшая сумка для документов. Велтен видел его несколько раз, когда гулял с друзьями, слышал о нем от взрослых. Подстароста деревни Виже, тот, кто разбирал все конфликты — от кражи курицы до драк на ярмарке. Говорили, что он справедливый человек, что умеет добиваться правды. — Привет, Велтен, — тихо сказал Златан, присаживаясь на стул, который обычно занимал доктор. — Я знаю, что тебе больно. И что ты устал. Я не буду долго. Просто задам несколько вопросов, хорошо? Велтен моргнул. Златан, будто прочитав его мысли, мягко улыбнулся. — Тебе ведь трудно говорить? Можешь кивнуть или покачать головой? Велтен попытался кивнуть, но даже это движение вызвало боль — рубцы на шее натянулись, и он замер, скривившись. — Понял, — сказал Златан. — Тогда давай так. Я буду задавать вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет». Если «да» — ты моргаешь два раза. Если «нет» — три. Договорились? Велтен сосредоточился. Два — да. Три — нет. Он медленно моргнул два раза. Златан задавал вопросы, Велтен моргал, на некоторые из них все же пришлось ответить вслух, на это ушли почти все силы. Велтен моргал медленно, каждый раз преодолевая усталость. Глаза слипались, но он заставлял себя оставаться в сознании. Златан задавал вопросы спокойно, без нажима, давая Велтену время. — В том доме начался пожар. Ты знаешь, кто его начал? Велтен вспомнил. Фигура мальчика с красными глазами. Он дважды моргнул. — Ты? — осторожно спросил Златан. Три моргания. — Кто-то из тех людей? Три моргания. — Кто-то еще? Не из священников? Ты знаешь, кто это был? Велтен долго не моргал. Он смотрел в потолок, чувствуя, как сердце колотится в груди. Если он скажет, все узнают, что Корво жив, что он вернулся. Что Корво... убил всех. Но разве это не правда? Игра в моргания начинала быть бессмысленной, Златан такими темпами еще долго будет задавать множество вопросов, чтобы выйти на правильный ответ, легче было просто произнести имя. — Корво, — произнес Велтен тихим хриплым голосом. — Корво? — переспросил Златан, не веря в услышанное. Велтен моргнул два раза. В комнате повисла тишина. Такая плотная, что Велтен слышал, как за приоткрытой дверью кто-то всхлипнул. Это была Мирея. Она все слышала. Златан поднялся. — Спасибо, Велтен, — сказал он. — Ты очень помог. Я больше не буду тебя беспокоить. Он повернулся к двери, но на пороге остановился. — Я распоряжусь, чтобы вас никто не тревожил, — сказал он, обращаясь уже к родителям. — И... мне жаль. Правда. Он вышел. Шаги затихли в коридоре, потом хлопнула входная дверь. Велтен лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Он проснулся уже ночью. В комнате было темно, только лампа на столе горела тусклым светом. Рядом никого не было, но из-за стены доносились голоса. Сначала он не разбирал слов, только интонации. Потом голоса стали громче. — ...ты говорил мне, что это мои выдумки! — это была мать. Голос ее был высоким, надломленным, истеричным. — Я тебе говорила! Говорила, что с ним что-то не так! А ты... — Мирея, — голос отца был глухим, усталым. — Я не знал. Откуда я мог знать? — Ты должен был поверить мне! — закричала Мирея. — Должен был! Я столько лет тебе говорила, а ты... ты называл меня сумасшедшей! — Я не называл... — Ты говорил, что я все выдумываю! Говорил, что у меня беспокойный характер! Что я мало общаюсь с ним и не знаю его! А теперь посмотри, что он сделал! Посмотри на нашего сына! — Этей мертв, — сказал Халден. — Он уже ответил перед богом. — Мертв? — в голосе Миреи появилась горечь. — Легко ему. А наш сын? Что с нашим сыном? Он изуродован! На всю жизнь! И все из-за тебя! Из-за того, что ты не поверил мне! — Я виноват, — голос Халдена был тихим. — Я знаю. — Виноват? — Мирея засмеялась, и смех этот был страшным. — Ты не просто виноват. Ты... я не могу на тебя смотреть. Ты привел его к этому человеку. Ты заставил меня довериться ему. Ты... Она замолчала, и Велтен услышал, как она плачет. Плачет навзрыд, не сдерживаясь. — Я не могу тебя простить, — сказала она наконец. — Никогда. Велтен лежал в темноте и слушал. Он впервые слышал, как родители ругаются. В его мире такого не было. Папа и мама всегда были добрыми, ласковыми, они никогда не повышали голос. Теперь этот мир рушился. Он лежал, глядя в потолок, и в голове его прокручивались годы, месяцы, дни. Он вспоминал, как отец говорил, что дядя Этей — хороший человек. Как отец смеялся с ним на кухне, как они вместе ходили в лес, как отец защищал дядю, когда мать пыталась предупредить. Отец ошибся. Его отец, человек, который был для него богом, святым, существом, которое не может ошибаться, потому что оно слишком доброе, слишком светлое, слишком правильное — ошибся. Ошибся катастрофически. Ошибся так, что Велтен теперь лежит здесь, покрытый ожогами, и не может пошевелиться без крика. И это знание рушило все. Вера в то, что отец всесилен, что он всегда знает, как правильно, что он может защитить — все это рассыпалось, как песок. Велтен закрыл глаза. Он не плакал. У него не было сил даже на слезы. Он просто лежал и чувствовал, как его мир разваливается на куски.