Часть 8. "Реабилитация"

Велтен научился различать время по визитам доктора. Доктор приходил через день. Всегда в одно и то же время, утром, когда солнце только начинало просачиваться сквозь щели в ставнях, и в комнату падали длинные золотистые полосы света, в которых танцевали пылинки. Велтен слышал, как скрипит калитка, потом шаги по дорожке — неторопливые, размеренные, — потом стук в дверь. Тихие голоса родителей в прихожей, и шаги, направляющиеся к его комнате. Он замирал перед приходом доктора. Не потому, что боялся, доктор был старым и добрым, и его руки, хоть и пахли горькими травами, были мягкими. Он боялся смены бинтов. Смена бинтов была пыткой. Сначала доктор размачивал старые бинты теплой водой с травами. Запах поднимался густой, терпкий, смешиваясь с запахом самого Велтена, лекарств и гноя, что выделялось из ран. Велтен лежал, сжимая зубы, пока влага проникала сквозь марлю, размягчала присохшие корки. Потом доктор начинал отматывать — медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром. Кожа тянулась за бинтами, и Велтен чувствовал, как его тело покрывается холодным потом. Иногда бинты отходили легко, и тогда он мог только тихо стонать от облегчения. Иногда они прилипали намертво, и доктору приходилось смачивать их снова, а потом отдирать, и тогда Велтен кричал. Он ненавидел свой крик. Тонкий, жалобный, похожий на писк раненого зверька. Он старался сдерживаться, кусал губу, сжимал пальцы левой руки в кулак, но боль всегда оказывалась сильнее. — Молодец, — говорил доктор, когда все заканчивалось. — Молодец, парень. Ты крепкий. Велтен не чувствовал себя крепким. Он чувствовал себя сломанной игрушкой, которую пытаются склеить, но кусочки не сходятся. После смены бинтов обычно приходила мать. Она приносила еду, жидкие супы, бульоны, разваренные каши. Велтен не хотел есть. Еда была пресной, безвкусной, и каждый глоток давался с трудом, челюсть с правой стороны болела, жевать было больно, глотать — тоже. — Еще один глоток, дорогой, — говорила мать, поднося ложку к его губам. — Пожалуйста, солнышко. Еще один. Велтен открывал рот, проглатывал. Пища проходила через горло и скатывалась вниз тяжелым комком. — Хватит, — шептал он. — Пожалуйста, хватит. Голос был слабый и тихий, Велтен редко разговаривал, дыхательные пути и легкие были воспалены, дышать было тяжело, глубокие вдохи поднимали грудную клетку и натягивали кожу, что вызывало боль. — Нужно есть, чтобы поправиться, милый. — Не могу. — Можешь. Ты сильный. Велтен ненавидел это слово. Сильный. Он не был сильным. Он был слабым, беспомощным, прикованным к кровати, и даже отказ от еды был не его выбором, а просто тем, что его тело отказывалось принимать пищу. Он ел. Потому что мать просила. Потому что видел, как дрожат ее руки, когда она держит ложку. Потому что знал: если он не будет есть, она сойдет с ума. Иногда после еды его рвало. Тогда мать плакала, убирая за ним, и говорила: "Ничего, ничего, в следующий раз получится, родной". А Велтен лежал, обессиленный, и думал, что если бы он мог просто перестать существовать, было бы легче всем. Ему, матери, отцу, который спал на стуле у его кровати и просыпался от каждого шороха. Впервые Велтен чувствовал себя обузой, и это разъедало изнутри. Когда раны на груди зажили настолько, что каждое движение не отзывалось острой болью, доктор начал учить его дыхательной гимнастике. — Садись, — сказал он. — Насколько можешь. Велтен сел. Спина заныла, грудь стянуло, но он справился. Доктор сел напротив, на стул, и положил свои руки на колени. — Смотри на меня, — сказал он. — Я буду дышать, а ты повторяй. Не торопись. Если станет больно — остановись. Он сделал медленный, глубокий вдох. Велтен попытался повторить и закашлялся. Воздух со свистом прошел сквозь горло, грудь сжалась, и он забился в кашле, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Не торопись, — повторил доктор. — Медленно. Очень медленно. Не набирай полную грудь. Набери половину. И выдыхай медленнее, чем вдыхаешь. Велтен попробовал снова. Грудная клетка слушалась с трудом, рубцы натягивались, но не болели так, как раньше. — Хорошо, — сказал доктор. — Еще раз. Они занимались недолго, минут десять, не больше. Велтен устал так, словно пробежал несколько миль. Он откинулся на подушки, тяжело дыша, и чувствовал, как пот стекает по спине. — Каждый день, — сказал доктор. — Утром и вечером. По пять минут. Потом по десять. Легкие нужно разрабатывать, как и кожу. Они тоже пострадали. Велтен кивнул. Не мог говорить. — И запомни, — доктор посмотрел на него внимательно, серьезно. — Если когда-нибудь будет страшно, если сердце забьется слишком быстро, если покажется, что нечем дышать — вспомни это упражнение. Медленный вдох. Медленный выдох. Дыши — и страх отступит. Дыхательная гимнастика стала частью его жизни. Каждое утро, как только он просыпался, и каждый вечер, перед тем как заснуть, он садился на кровати. Сначала с поддержкой матери или отца, потом сам. Вдох на два счета. Выдох на четыре. Грудная клетка поднималась и опускалась, рубцы натягивались, но с каждым разом все легче. Он научился не обращать внимания на хрипы, которые все еще слышались в груди. Иногда, когда он просыпался ночью от кошмаров, он не звал родителей. Он садился на кровати, обхватывал колени руками и дышал. Медленно. Размеренно. Вдох. Выдох. Страх отступал. Не сразу, но отступал. Ссоры родителей продолжались. Велтен слышал их все. Он лежал в темноте, смотрел, как лунный свет пробивается сквозь шторы, рисуя на полу серебристые полосы, и слушал голоса родителей, которые пробивались сквозь доски. Они ссорились не каждый день. Иногда наступало затишье, три, четыре дня, когда за стеной было тихо. Велтен надеялся, что все закончилось, что они помирились, что семья снова стала такой, как раньше. Но потом тишина вновь прекращалась. — Ты помнишь, когда мы поженились? — вдруг спросила мать, и голос ее стал громче, словно она подошла к стене. — Ты помнишь, как я хотела поехать в город, найти работу при дворе? Я просила тебя поехать со мной. Говорила, что мы сможем там жить, что я найду место, что ты тоже что-нибудь найдешь. А ты сказал: "Здесь наша земля. Здесь наш дом. Мы не можем все бросить". — Она усмехнулась, и в этом смехе не было веселья. — Я тогда подумала: «Ну хорошо, может быть, он прав. Может быть, я действительно хочу слишком многого. Может быть, мое место здесь, в деревне, с тобой». Пауза. Отец что-то сказал — тихо, неразборчиво. — А потом, когда Велтен родился, я хотела нанять учителя для него. Не просто учить читать и писать, а настоящего учителя, который мог бы... который дал бы ему больше, чем мы. А ты сказал: "Зачем ему это? Он будет фермером, как я. Ему не нужно то, чему учили тебя". — Я не так сказал, — голос отца прозвучал глухо, но впервые за весь разговор в нем появилось что-то, кроме вины. — Я сказал, что мы сами можем его учить. Что не нужно тратить деньги на чужих людей. — Ага. Ты всегда так говорил. Всегда находил, почему мои идеи — это лишнее. Почему мои тревоги — это выдумки. Почему мои страхи — это глупости. Ты всегда делал из меня сумасшедшую, Халден. Всегда. — Я не... — Помнишь, когда я боялась отпускать Велтена к реке? Я говорила, что он маленький, что течение сильное, что с ним что-нибудь случится. А ты сказал: "Ты слишком его опекаешь. Он должен учиться быть смелым". И ты взял его с собой. А он упал в воду. Он чуть не утонул. — Но я же вытащил его. С ним ничего не случилось. — С ним ничего не случилось, потому что ты оказался рядом. А если бы ты не оказался? Если бы ты отвернулся на секунду? Если бы... — Но я не отвернулся. — Ты не понял! — голос матери сорвался на крик. — Ты никогда не понимал! Дело не в том, что случилось или не случилось. Дело в том, что ты никогда меня не слушал! Ты всегда считал, что я слишком много волнуюсь, что я накручиваю себя, что мои чувства — это... это болезнь какая-то, а не... не... Она замолчала. Велтен слышал ее дыхание — прерывистое, частое. — А потом пришел Этей, — сказала она уже тише. — И я снова сказала тебе. Я сказала, что он изменился. Что от него пахнет чем-то странным. Что его глаза... что он смотрит на Велтена не так. А ты... — Я знаю, — голос отца был совсем тихим. — Я все знаю, Мирея. Ты была права. Ты была права во всем. А я... я не слушал. — И что нам теперь делать? Как нам жить дальше? Как мне смотреть на тебя теперь? — Я не знаю, Мирея. Я ничего не знаю. — Ты не знаешь, — повторила она. — Ты никогда ничего не знал. А я думала... я думала, что ты знаешь. Я думала, что ты сильный. Что ты защитишь нас. Что я могу положиться на тебя. А ты... ты такой же, как все. Ты просто... ты просто не знаешь. В ее голосе не было злобы. Только глубокая усталость. — Я люблю тебя, — сказал отец. — Я всегда любил тебя. И Велтена. Я... — Любви недостаточно, — перебила мать. — Любви никогда не было достаточно. Велтен лежал, глядя в потолок и чувствовал, как слезы текут по его щекам. По левой, неповрежденной, и по правой, где кожа была стянута и блестела, и слезы застревали в рубцах, не находя выхода. Он хотел крикнуть: "Хватит! Прекратите! Я не хочу этого слышать!" Но у него не было сил даже шевельнуться. Он просто лежал и слушал, как рушится его семья.