Часть 9. "Новая одежда"

Прошло 3 месяца, ожоги заживали. Медленно, мучительно, но заживали. Кожа на правой стороне тела перестала мокнуть и кровоточить, вместо этого она стала стягиваться, сохнуть, покрываться блестящей розовой коркой. Некоторые участки были гладкими, как воск, другие бугристыми, с глубокими складками, похожими на застывшую лаву. Доктор сказал, что можно начинать одеваться. Не лежать под простыней, а вставать, сидеть, пробовать ходить. Каждое движение давалось с трудом, рубцы натягивались, болели, иногда лопались и начинали кровоточить. Но с поддержкой родителей Велтен пытался сидеть на кровати. Он учился заново владеть своим телом. — Кожа будет чувствительной, — предупредил доктор, собирая свои склянки. — Очень чувствительной. Выбирайте мягкие ткани. Ничего грубого, ничего шершавого. Тонкий хлопок, шелк, если найдете. И никакой шерсти. Шерсть будет царапать, как наждак. Халден кивнул и ушел в город. Вернулся через день с большим свертком. Велтен сидел на кровати — впервые без поддержки, хотя спина быстро уставала, и приходилось опираться на подушки. Отец развернул сверток на столе, и Велтен увидел ткани. Мягкие, приятных цветов: светло-серые, бежевые, голубоватые, похожие на облака в летнем небе. Халден протянул ему рубашку. — Попробуй, родной, — сказал он. — Хлопок, самый мягкий, какой нашел. Велтен взял рубашку в руки. Ткань была легкой, прохладной. Он поднес ее к лицу, и чистый, свежий запах наполнил легкие. Он сделал медленный вдох, чувствуя, как воздух проходит без обычного свиста. Он никогда раньше не обращал внимания на одежду. Одежда была просто одеждой, Велтен надевал то, что давала мать, и не думал о том, из чего она сшита, какая она на ощупь. Он начал одеваться. Рукава зашуршали, когда он просунул в них руки. Ткань коснулась предплечий — сначала левого, целого, потом правого, покрытого рубцами. Велтен замер. Ощущение было странным. Не больно — доктор был прав, хлопок не царапал. Но он чувствовал каждую ниточку, каждое переплетение волокон. Ткань словно говорила с его кожей на языке, которого он раньше не знал. Он медленно опустил рукав на плечо. Там, где рубцы были самыми глубокими, ткань вызывала ощущение, похожее на легкий электрический разряд — не боль, но что-то на границе. Велтен поежился. По коже пробежали мурашки, и рубцы на руке начали чесаться — мелко, навязчиво. Он потер их через ткань, и зуд немного утих. — Нормально? — спросил Халден, наблюдая за ним. — Да, — Велтен помолчал, прислушиваясь к ощущениям. — Просто чувствую. Раньше я не чувствовал одежду. А теперь... Он замолчал, пытаясь подобрать слова. Потом провел пальцами по рукаву, погладил ткань и понял, что ему нравится это ощущение. Мягкое, спокойное, безопасное. Как будто одежда защищала его от мира, создавала слой между его новой, слишком чувствительной кожей и всем, что могло причинить боль. — Мне нравится, — сказал он. — Она... хорошая. Спасибо, папа. Халден облегченно выдохнул. Потом достал из свертка еще что-то — длинные штаны, жилет. — Это на потом, — сказал он. — Когда начнешь выходить. Велтен посмотрел на вещи, потом на отца. — Я не хочу выходить, — сказал он. Халден помолчал. — Не сейчас, — сказал он. — Когда будешь готов, дорогой. Когда будешь готов. Ощущение одежды на теле было странным. Он начал замечать, что некоторые ткани вызывают у него почти физическое отвращение. Он полюбил рубашки, которые Халден принес из города. Ему нравилось надевать одежду медленно, чувствовать, как ткань ложится на тело, обволакивает, защищает. Словно второй слой кожи. Словно броня, которая скрывала то, что он не хотел видеть. Первые прогулки по дому были короткими. Велтен вставал с кровати, делал несколько шагов, держась за стену, и возвращался обратно. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, и боль в правой ноге, там, где кожа была стянута сильнее всего, заставляла его хромать. Деревянный пол был холодным под босыми ступнями, и он чувствовал каждую неровность, каждую щербинку. Постепенно Велтен стал осмеливаться уходить дальше от кровати. В одно из таких путешествий по дому, он дошёл до двери в гостиную, постоял, вслушиваясь в тишину дома, а затем медленно переступил порог. Взгляд Велтена упал на комод у стены. Он помнил, что там, в верхнем ящике, лежит небольшое зеркало — то самое, в резной деревянной рамке, которое мать иногда доставала, чтобы поправить причёску. Что‑то внутри подталкивало его. Может, любопытство, может, отчаянная попытка принять то, что с ним случилось. Велтен подошёл к комоду, медленно, опираясь на край стола. Дотянулся до ящика, потянул его на себя. Ящик скрипнул, но открылся. Зеркало лежало сверху, прикрытое куском мягкой ткани. Велтен осторожно достал его, снимая ткань. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и посмотрел. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть и отшатнуться. В зеркале отразился мальчик с изуродованной правой стороной лица: кожа была покрыта рубцами, местами блестящими и натянутыми, местами бугристыми и неровными. Левый глаз казался меньше из‑за перекоса кожи, брови не было, а волосы на правой стороне были короче. Но что пугало не меньше, так это зеленые татуировки. Они должны были исчезнуть в местах ожогов вместе со сгоревшей кожей. Хотя бы деформироваться. Но они выглядели как новые, будто нанесены были не на кожу, а на душу мальчика. Сердце Велтена забилось быстрее, дыхание перехватило. Он почувствовал, как к горлу подступает ком, а глаза наполняются слезами. Это был он и в то же время не он. Рука Велтена дрожала. Зеркало чуть не выскользнуло из пальцев. Он хотел бросить его, отвернуться, забыть, что видел. Слеза скатилась по щеке, Велтен не стал её вытирать. Он медленно опустил зеркало обратно в ящик, закрыл его и прислонился к комоду. Ноги дрожали, в груди жгло, но он стоял, дышал — медленно, размеренно, как учил доктор. Вдох на два счёта. Выдох на четыре. Между родителями стена росла. Они больше не спали в одной комнате. Халден перебрался в мастерскую, сказав, что ему нужно работать ночами. Они смотрели сквозь друг друга. Говорили короткими, деловыми фразами, не глядя в глаза, и только когда нужно было что-то сделать для Велтена. — Я принес мазь. — Хорошо. Я дам ему сейчас. — Температура спала? — Да. Доктор сказал, это хороший знак. И тишина. Долгая, тяжелая. Велтен пытался их помирить. — Мам, — сказал он, когда Мирея сидела у его кровати. — Папа... он тоже переживает. Может быть, ты... — Не надо, — прервала его Мирея. Голос ее был ровным, но руки дрожали. — Не надо, Велтен. Ты не понимаешь. — Я понимаю, — сказал он. — Я слышал, как вы ругались. Но папа же не знал. Он не виноват. Не надо ругаться из-за меня. Мирея посмотрела на него. В ее глазах была такая боль, что Велтен замолчал. — Это не из-за тебя. Но ты прав, — сказала она. — Он не знал. Он никогда не слушал меня. И теперь... теперь ты... — она не договорила, закрыла лицо руками. — Мам, пожалуйста. Я люблю вас обоих. Вы мне оба нужны. — Я не могу, Велтен, — прошептала она. — Давай больше не будем об этом. Ты слишком много думаешь об этом. Тебе нужно думать о том, как поправиться. А все остальное...Мы с папой сами разберемся. Она встала и вышла. Потом Велтен попытался поговорить с отцом. Халден сидел на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем. — Пап, — начал Велтен. Он медленно подошел, опираясь на стену. — Мама... она просто расстроена. Она простит тебя. Халден поднял глаза. — Нет, сынок, — сказал он тихо. — Не простит. Не простит, потому что я не могу вернуться назад и все изменить. Иногда... иногда достаточно одного неправильного решения, чтобы сломать все, что строилось годами. — Пап, я не виню тебя, — сказал Велтен, — Я люблю вас с мамой. И мама тебя любит. Она просто... она просто злится. Но потом перестанет. Я попрошу, чтобы она не злилась. Халден посмотрел на него, и в его глазах мелькнула благодарность, смешанная с чем-то похожим на грусть. — Спасибо, — сказал он, — Ты очень хороший сын и я сделаю все, чтобы ты поправился. Все, что в моих силах. Но просить маму... не надо. Пожалуйста. Ей тоже тяжело сейчас. Велтен хотел сказать что-то еще, но не нашел слов. Всегда веселый, энергичный отец стал будто тенью в этом доме. Может, чтобы лишний раз не раздражать своим присутствие Мирею, он стал тихим, по звукам было трудно определить в какой комнате он находится. Он почти не выходил из дома, кроме как на работу в поле. Он проводил много времени с Велтеном, но они часто молчали. Халден не умел говорить о том, что чувствовал. Он умел делать: мастерить, чинить, строить. И он делал. Починил забор, сделал пристройку к сараю, выточил из дерева фигурку птицы для Велтена. Велтен держал эту фигурку в руках, гладил пальцами гладкое дерево и думал о том, как все было раньше. Как они втроем сидели вечерами у очага, отец что-то строгал, мать читала вслух, а он слушал и смотрел на огонь. Теперь он боялся огня. Как-то Халден решил растопить камин. Он делал это всю зиму, вечера были холодные. Но он не учел одного — всю зиму Велтен не выходил из своей комнаты, а сейчас сидел в нескольких метрах в кресле и тихо читал книжку. Сначала он не понял, что его так сильно отвлекло от чтения. Просто запах, знакомый, древесный, немного сладковатый. Потом до него дошло: дым. Пахло дымом. Сердце пропустило удар. Книга выпала из рук. Он сидел, глядя перед собой, и чувствовал, как воздух в комнате становится другим — тяжелым, густым, как тогда. Внутри камина разгорался огонь. Он был небольшим — всего несколько весело потрескивающих поленьев. Пламя лизало дерево, желтое, оранжевое, красное, тени плясали на внутренних стенах камина. И Велтен снова оказался там. Ему виделось, что огонь был везде. Он был под кожей, он был в легких, он застилал глаза красной пеленой. Дым душил, жар обжигал лицо, руки, грудь. Он слышал треск горящего дерева, и это был тот же треск, что и тогда, в том доме, когда стены рушились, и он не мог выбраться. Он не заметил, как начал задыхаться. Грудная клетка сжалась, воздух не проходил, только свист, хрип и кашель, раздирающий горло. Перед глазами плыли красные круги. — Велтен! Голос отца прорвался сквозь шум в ушах. Кто-то схватил мальчика за плечи, он не видел лица, только расплывчатое пятно. — Смотри на меня! Сынок, смотри на меня! Он попытался сфокусировать взгляд. Халден. Это был Халден. Он стоял на коленях перед ним, держал его за плечи, смотрел в глаза. — Дыши, — сказал отец. — Помнишь, чему учил доктор? Медленный вдох. Медленный выдох. Давай со мной. Велтен не мог. Воздух не шел, горло сжималось, и сердце колотилось так, что грудь разрывалась. Халден взял сына на руки, отнес в комнату, посадил на кровать и приоткрыл окно. — Давай. Вдох. На два счета. Раз, два. Выдох. Раз, два, три, четыре. Велтен попытался. Вдох получился коротким, рваным, но воздух прошел. Выдох — длиннее, со свистом. — Еще. Вдох. Выдох. Он дышал, глядя в глаза отца. С каждым вдохом становилось легче. С каждым выдохом паника отступала. Пот выступил на лбу, на спине, но дыхание выравнивалось. — Молодец, — сказал Халден. — Молодец, солнышко. Еще раз. Велтен закрыл глаза и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Рубцы на груди и руках нестерпимо чесались. Когда он открыл глаза, отец все еще был рядом. Дверь в комнату была закрыта. Запах дыма исчез. — Прости, — сказал Халден. Его голос дрожал. — Я не подумал. Я не... — Ничего, — перебил Велтен. Голос был хриплым, чужим. — Я просто... я забыл, как дышать. Он посмотрел на свои руки. Они тряслись. Он сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь. — Это пройдет, — сказал Халден. — Со временем. Я закрою дверь. Я буду топить, только когда ты не видишь, когда ты в комнате. Велтен кивнул. Он не чувствовал, что сможет привыкнуть, но не хотел, чтобы отец чувствовал себя виноватым. Не хотел, чтобы огонь снова вставал между ними.