Часть 10. "Первый выход"

Прошел год. Велтен ходил уже уверенно, хотя правая нога все еще подволакивалась, а рука не поднималась выше плеча. Он мог сидеть, стоять, даже бегать — недолго, но мог. Тело привыкало к новым ограничениям, и Велтен учился с ними жить. Он почти не выходил из дома. Только во двор, когда никого не было рядом. Халден понимал, не настаивал, не торопил. Ждал. Однажды вечером Велтен сидел на крыльце. Было прохладно, дыхание вырывалось изо рта маленькими белыми облачками. Он смотрел на голые ветви деревьев, на серое небо, которое обещало дождь, на танцующих в небе теневых птиц. Раньше ему нравилось это время года — тихое, спокойное, когда мир замирал и не требовал от него ничего, по-своему красивое. Он любил, когда листья желтели и кружились в воздухе, нос и щеки щипал легкий холод, теневые птицы расчерчивали небо в своем причудливом танце перед сезонным перелетом, и можно было бегать по лужам в старых сапогах. Теперь же с первыми холодами и дождями в теле появлялась боль. Не та, острая и жгучая, что была в первые месяцы после пожара. Другая — глубокая, ноющая, которая пряталась где-то под рубцами и выползала наружу при каждой смене погоды. Когда воздух становился влажным, когда сильный ветер дул с моря, принося сырость, когда небо затягивалось низкими тучами. Сначала тело просто ныло, тихо, терпимо. Потом, если погода не менялась, боль становилась острее. Правая рука и нога немели, пальцы плохо сгибались. В такие дни Велтен не выходил из комнаты. Он лежал, свернувшись калачиком, и ждал, когда боль отпустит. Доктор называл это "последствиями ожогов", говорил что-то про неправильную регенерацию нервов и влияние погоды, советовал специальные мази. По этой же причине рубцы начинали сильно чесаться и при стрессе. Как бы это ни называлось, Велтен знал одно: осень стала его врагом. За спиной скрипнула дверь. Халден вышел из дома и сел рядом, наблюдая черные двигающиесы полосы в небе. — Много их. С прошлого года будто еще больше стало, — заметил Велтен. — Это еще не много, бывало, они и более широкими полосами летали. — Мама говорила, что когда-то давно видела, как они все небо застилали. Она тогда желание загадала, а весной оно сбылось. Как раз, когда птицы вернулись, — голос Велтена сделался мечтательным. — Может, я тоже однажды увижу. Халден лишь улыбнулся в ответ. Он не верил в подобные сказки, о том, что птицы могут слышать и исполнять желания, если их станет достаточно много. Но такие люди как Мирея любят все романтизировать. Это неплохо, Велтену и Мирее сейчас нужна вера в такие простые чудеса, нужна точка опоры, за которую можно держаться. — Давай сходим в пекарню. Меррик испек пирожки с яблоком и корицей. Твои любимые, — сказал Халден после нескольких минут молчания. Велтен посмотрел на отца с подозрением. — Твоя мама приготовит шоколадное молоко к нашему возвращению, — добавил мужчина. — Будет как раньше. Помнишь? Ты всегда просил сделать шоколадное молоко в качестве награды, когда помогал с уборкой по дому. Велтен помнил. Сладкое, холодное, с темной пенкой на поверхности. Ему не разрешали его много, мать говорила, что от сладкого портятся зубы. Но когда он выпрашивал, иногда давали. — Я не могу его пить, — сказал Велтен. — Доктор сказал... — Доктор сказал, что теперь можно. Я с ним говорил. Он сказал, что твоя диета закончилась. От этого разговора и воспоминаний о шоколадном молоке в горле Велтена пересохло. — Но до лавки Меррика идти через половину деревни — Я знаю. Мы можем пойти рано утром, когда народу мало. Или поздно вечером, когда уже темно. Как ты захочешь, сынок. Но... — Халден посмотрел на сына, и в его глазах была мягкость, которую Велтен так любил в отце. — Я думаю, тебе нужно попробовать. Не для меня. Не для мамы. Для себя. Для того, чтобы понять, что мир за порогом не страшный и в него стоит возвращаться. — А если... если они будут смотреть? — Будут, — честно сказал Халден. — Люди смотрят. Это нехорошо, но это правда. — Я не хочу, чтобы на меня смотрели. — Знаю, дорогой. — Халден положил руку ему на плечо. — Поэтому мы сделаем так: мы пойдем вместе. Я буду рядом. Если ты захочешь вернуться — мы вернемся. В любое время. Хоть сразу. Обещаю. А когда вернемся, выпьем шоколадное молоко. Хочешь? Велтен думал долго. Смотрел на свои руки, на длинные рукава, на воротник, закрывающий шею. Потом перевел взгляд на отца. — Два. Нет. Три литра шоколадного молока, — сказал он. — И большую корзинку пирожков с яблоком и корицей. Идет? Халден улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была настоящей. — Договорились, солнышко. Договорились. Деревня встретила их тишиной. Было раннее утро, солнце только поднялось из-за леса, и длинные тени тянулись по земле. Воздух был прохладным, пахло мокрой травой и прелыми листьями. Где-то за несколько домов кричал петух, и этот звук был таким привычным, таким обычным, что Велтену на мгновение показалось, что ничего не случилось. Что он просто вышел на прогулку, как делал сотни раз. Но отойдя подальше, встретив первых прохожих и почувствовав на себе их взгляды, Велтен понял, что все изменилось. Дальше он шел, прижавшись к отцу и опустив голову.  Мысль о корзинке с пирожками успокаивала, ради них можно было претерпеть эту некомфортную прогулку и затем еще долго не выходить в люди. У поворота к колодцу к ним подошла девушка низкого роста с длинными густыми темно-русыми волосами, заплетенными в косу, широким овалом лица и большими выразительными глазами. Это была соседка, тетушка Марта, которая жила через два дома от них. Она шла с ведрами, увидела их, остановилась. Вода плеснулась через край, оставляя темные пятна на пыльной дороге. — Халден, — сказала она, — Это... это Велтен? — Здравствуй, Марта, — сказал Халден спокойно. Она смотрела на Велтена. Долго. Слишком долго. Велтен чувствовал ее взгляд на своем лице, на перчатках, на одежде, скрывающей все тело. Ему захотелось спрятаться, стать невидимым, исчезнуть. — Бедный мальчик, — выдохнула тетушка Марта. — Бедный... — Он не бедный, — мягко перебил Халден. — Он живой и здоровый. И мы идем в пекарню за сладостями. Верно, сын? Велтен кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал, как рубцы на руках начинают чесаться — мелко, навязчиво. Он сжал пальцы в кулаки, стараясь не обращать внимания. — Бедный, — повторила женщина, но Халден уже взял сына за руку и повел дальше. — Ты как, родной? — спросил он тихо. — Нормально, — ответил Велтен. Голос прозвучал ровно, спокойно. Он научился говорить коротко, когда было трудно. — Она не хотела сделать больно. Она просто сказала "бедный". — Я знаю, милый. — Халден сжал его руку. — Но если тебе станет тяжело, скажи. Мы вернемся. Шоколадное молоко никуда не денется. Они шли дальше. Велтен заметил, что отец выбрал самый длинный путь — через околицу, мимо старых амбаров, где редко кто ходил. Но все равно приходилось проходить мимо домов. — Почти пришли, — сказал Халден. Лавка Меррика выглядела как маленькая, покосившаяся лачуга с выцветшей вывеской, но внутри всегда пахло сладостями и свежим хлебом. Сейчас этот запах доносился даже снаружи — теплый, сладковатый, обещающий что-то хорошее. В лавке их встретил мужчина средних лет худощавого телосложения, с редкими короткими прямыми волосами иссиня-черного цвета и узкими замученными глазами с равнодушным взглядом. Когда Велтен зашел внутрь, мужчина поднял голову от прилавка и... Не изменил лица. — А, Халден, — сказал он, — За хлебом пришел? Я как раз свежий испек. — За хлебом, — кивнул Халден. — И за пирожками с яблоком. Меррик глянул на Велтена, и в его взгляде было что-то, что заставило Велтена выдохнуть. Не жалость. Не страх. Просто... спокойствие. Как будто каждый день в его лавку заходили мальчики со шрамами от ожогов на половину лица. — Сейчас, сейчас. У меня и пирожки сегодня хорошие получились. Хочешь с корицей? Или без? И сколько положить? — С корицей, — сказал Велтен, опережая отца. Голос прозвучал тихо, но твердо. — Штук девять. — С корицей так с корицей. — сказал Меррик складывая пирожки в чистый тканевый мешок. — Держи, сынок. Свежие, только из печи. Халден расплатился. — Спасибо, — сказал он, глядя Меррику в глаза. Меррик кивнул. — Приходи еще, — сказал он. — Всегда рад. Они вышли из пекарни и сели на скамейке у старой часовни, где никого не было. Часовня давно стояла заброшенной, стены ее поросли мхом, а крыша провалилась в одном месте, но скамейка под старой липой была цела. Солнце уже поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь еще не опавшую листву, рисуя на земле золотистые круги. Велтен взял из мешка пирожок и надкусил. Пирожок был рассыпчатым, с кисло-сладкой начинкой, Велтен ел его медленно, наслаждаясь каждым кусочком. — Вкусно? — спросил Халден. — Очень, — ответил Велтен. Потом помолчал и добавил: — Меррик... он не смотрел. Не так, как другие. — Меррик — хороший человек, — сказал Халден. — Он смотрит на сердце, а не на лицо. — Папа, — сказал Велтен, откусывая еще кусочек пирожка. — А почему другие люди смотрят? Халден помолчал. Ветер шевелил листья над их головами, и тени плясали на земле. — Потому что боятся того, чего не понимают, сынок, — сказал он наконец. — А то, что случилось с тобой... никто не понимает. Даже я. Но это не значит, что они правы. И не значит, что ты должен прятаться. — Я не страшный, — тихо сказал Велтен, хмурясь. — Нет, родной. — быстро ответил Халден, повернувшись к сыну. — Нет, не ты страшный. То, что произошло с тобой — страшно. Необъяснимо, непонятно, даже для меня. Страшны лишь события, но не ты. Ты не страшный. Ты сильный. Ты мой сын. И я горжусь тобой. Тем, как ты боролся. Тем, как ты выжил. Тем, что ты здесь, со мной. Велтен не знал, почему на его глазах вдруг появились слезы, а в носу защипало. Может быть, от вкусного пирожка, которые Велтену так долго нельзя было есть из-за диеты. Может быть, от того, что отец смотрит на него так, как смотрел всегда — с любовью, и ничего в этом взгляде не изменилось. Он вытер слезы рукавом и доел пирожок. — Давай еще раз сходим, — сказал он. — Не завтра, но потом. — Обязательно, — сказал Халден. — Обязательно, солнышко.