Часть 13. "Последняя капля"

На следующее утро Велтен не пошел в школу. Он сказал матери, что чувствует себя плохо — рубцы от ожогов снова разболелись из-за ветреной погоды. Отчасти это не было ложью: за окном выл холодный ветер, и его тело действительно ныло. Но настоящей причиной было другое. Он не мог снова переступить порог школы. — Отдохни, солнышко, — сказала Мирея, коснувшись его лба. — Температуры вроде нет. Может, за доктором сходить? — Не надо, мам. Просто полежу. К вечеру пройдет. Мирея оставила его в покое. Она ушла в город, у нее были дела в гильдии, как и раньше, хотя теперь она ездила туда реже. Халден возился в мастерской, не мешая сыну. Велтен лежал в постели, смотрел в потолок и слушал, как за окном воет ветер. Вечером Мирея так и не приехала, но отправила письмо, что работы в гильдии оказалось слишком много, и ей придется задержаться еще на день. Велтен прочитал письмо, которое отец передал ему из рук в руки, и заметно приуныл. — Ничего, — сказал Халден, заметив его лицо. — Один день. Мы справимся. — Мы не умеем готовить, пап, — тихо сказал Велтен. Халден виновато улыбнулся. Это была правда. Их кулинарные эксперименты без Миреи всегда заканчивались одинаково. В прошлый раз, когда мать уезжала на три дня, они пытались сварить похлебку. Получилась горькая, с привкусом горелой муки, которую даже собака есть отказалась. Решив не повторять эксперимент и позволить себе немного проявить леность, вечером они просто отрезали хлеб, налили молоко в кружки и ужинали этим, сидя друг напротив друга и стараясь не вспоминать, как вкусно готовит Мирея. Следующим днем Халдену все же стало совестно. — Сегодня вечером она приедет, — сказал Халден, будто уговаривая самого себя. — Мы встретим ее... чем-нибудь. Нужно приготовить что-то нормальное. Чтобы она не думала, что мы без нее пропадаем. — Но мы пропадаем, — усмехнулся Велтен. — Не будем. — Халден хлопнул ладонью по столу. — Решено. Сегодня днем сходишь на рынок, купишь свежих продуктов. Я пока в сарае работу доделаю и приберусь. И сварим... ну, например, капустную похлебку. Что может пойти не так с капустной похлебкой? Велтен посмотрел на отца с сомнением. — Все, пап. Все может пойти не так. — Как-нибудь справимся, — сказал Халден, протягивая сыну корзинку и кошелек с монетами. — Капуста, лук. И зелень какую-нибудь возьми. Чтобы красиво было. — А мясо? — Возвращение мамы из города конечно звучит как повод для праздника, но мясо дорого, сынок. Обойдемся без мяса. Мама обрадуется, что мы вообще сварили. Велтен кивнул, надел маску, перчатки, плащ с высоким воротником и вышел. Утро было серым, но безветренным. Дорога до рынка заняла минут пятнадцать. Велтен шел быстро, стараясь не встречаться взглядами с редкими прохожими. На рынке было немноголюдно, в будний день крестьяне были в полях. Велтен довольно быстро купил все, что нужно и уже собирался уходить, когда заметил женщину, стоящую у прилавка с зеленью. Она была одета в темное платье, темные волосы небрежно заколоты и убраны под черный платок, лицо бледное, под глазами темные круги. Женщина подняла голову и увидела его. — Ты, — сказала она. Голос ее прозвучал громко и угрожающе. — Ты, — повторила она, делая шаг вперед. — Проклятое отродье. Велтен почувствовал, что ни во что хорошее это не выльется, и было развернулся, чтобы уйти, как женщина сделала еще пару резких шагов и схватила Велтена за предплечье. — Ты убил моего мужа, — она говорила громко, быстро, напористо. В ее глазах не было слез. Только сухая, выжженная ненависть. — Ты убил его. И всех остальных. А сам выжил. Как так вышло, а? Как ты выжил, а честные люди сгорели? — Оставьте меня, — сказал Велтен, стараясь, сделать голос твердым и выбраться из хватки. — Я ничего вам не сделал. — Ничего не сделал? — она впилась пальцами в руку мальчика еще сильнее. — Мой муж мертв из-за тебя. — Я не... — Ты призвал своего демона и убил всех. Я знаю. Все знают. — Это был Корво, — сказал Велтен, его голос задрожал. — Мой двоюродный брат. Он спас меня. — Корво? — женщина засмеялась, и смех ее был страшным. — Корво пропал несколько лет назад. Его нет в живых. Это ты. Ты убил их. Твоя магия. Твои знаки. Ты проклятое дитя. — Оставьте меня, — повторил Велтен, пытаясь свободной рукой поцарапать руку женщины и освободиться. — Я не хочу с вами разговаривать. — А я хочу. Мы хотим, чтобы ты знал. Из-за тебя наши дети выросли без отцов. Из-за тебя моя дочь никогда не увидит своего папу. А ты ходишь по деревне, носишь маску, притворяешься человеком. — Я человек, — дыхание сбивалось, и голос Велтена становился неслышимым, теряясь в отдышке от паники. Велтен вдруг осознал. Они ведь не одни на рынке, так почему никто ничего не предпринимает? Он бегло оглянулся, выискивая поддержки. Никто не смотрел на женщину, которая кричала на ребенка посреди бела дня. Никто не спешил вмешаться, разнять их, защитить мальчика. Продавцы за своими прилавками отводили взгляды, делали вид, что заняты товаром. Редкие покупатели, которые еще минуту назад спокойно выбирали овощи и зелень, теперь замирали на месте, они не уходили. Стояли, слушали, кивали. Велтен обвел их взглядом. Лица были разными — старые, молодые, мужские, женские. Но выражение на них было одинаковым. Отвращение. Или, что еще хуже, равнодушие, за которым читалось: «Она права. Так ему и надо». Никто не собирался заступиться. — Ты не человек, — продолжала кричать женщина, и теперь в ее голосе появилась уверенность, подкрепленная молчаливым согласием толпы. — Ты проклятый. Твои татуировки — печать демона. Ты не должен жить среди нормальных людей. — Я не просил об этом! — закричал Велтен. Голос сорвался, прозвучал тонко, жалобно, но ему было все равно. — Я не просил, чтобы меня похитили! Я не просил, чтобы меня жгли! Я не просил эти татуировки! Я просто... я просто хотел... Он не закончил. Слезы хлынули из глаз. Ему пришлось использовать магию воздуха — он призвал маленькие воздушные лезвия, почти невидимые, и направил их в руку женщины. Сейчас ему было все равно, даже если придется кого-то ранить. Главное сбежать из этого кошмара. Женщина вскрикнула, отпустила его, отшатнулась. Велтен вырвался и побежал. Он бежал так, будто от этого зависела его жизнь. Позади все еще звучал голос женщины, но слов Велтен уже не разбирал. Он слышал только стук собственного сердца и тяжелое, рваное дыхание, которое вырывалось из груди вместе с всхлипами. Корзинка с продуктами выпала из рук где-то на полпути. Капуста покатилась по грязной дороге, лук рассыпался. Велтен не заметил. Он бежал, не разбирая дороги, споткнулся, упал, ободрал колено. Вскочил, побежал дальше. Голос женщины все еще преследовал его: — Чудовище! Проклятый! Велтен влетел в дом, не закрыв за собой дверь, пронесся через кухню, в свою комнату, захлопнул дверь и сполз по ней на пол. Сердце колотилось так, что казалось, грудная клетка сейчас треснет. Дыхание не возвращалось — вдох, выдох, вдох, выдох, — но воздух не шел, всхлипы и слезы не давали восстановить дыхание. Он снял маску дрожащими руками, отбросил ее в сторону. Она стукнулась о стену и упала на пол. Он сжал голову руками, сжал так сильно, что пальцы побелели. — Я не проклятый, я не чудовище, я не убийца — повторил он, шепотом сам себе. И с каждым вздохом внутри него что-то росло. Тяжелое, черное, колючее. Ненависть. К себе. К людям. К этой чертовой деревне, к женщине, которая кричала, к детям, к учителям, которые ничего не могли сделать, к тем, кто молчал, к тем, кто кивал, к тем, кто отводил глаза. Он не хотел быть проклятым. Он не хотел быть отмеченным. Он не хотел, чтобы его боялись и ненавидели. Он просто хотел жить, как раньше. Играть с детьми. Смеяться. Не носить маску. Но раньше не вернешь. Раньше умерло в том доме, в том пожаре, вместе с его кожей, его лицом, его жизнью. Он поднял голову и посмотрел на свои руки. На перчатки, скрывающие шрамы. На длинные рукава. На маску, которую он носил, чтобы не пугать людей. Он ненавидел все это. Ненавидел маску. Ненавидел перчатки. Ненавидел шрамы. Ненавидел татуировки, которые не исчезали, сколько бы кожа ни горела, сколько бы ни рубцевалась. Они были на нем. Всегда на нем. Напоминание о том дне. О дяде Этее. О ритуале. О том, что он — проклятое дитя. Он встал. Ноги не слушались, перед глазами все плыло, но он знал, куда идет. На кухню. Он взял нож, вернулся в комнату, сел на пол у кровати. Снял перчатки. Снял рубашку. Он смотрел на свое тело. На зеленые линии, которые тянулись по груди, по животу, по плечам. На розовые, блестящие рубцы, которые покрывали его, как кора старого дерева. На то, чем он стал. Нож был острым. Он знал это — сам помогал точить его неделю назад. Он провел лезвием по татуировке на груди. Не глубоко. Просто царапина. Кровь выступила мелкими каплями, и боль была острой, чистой, непохожей на тупое жжение ожогов. Она отрезвила, забирала на себя все темные эмоции, бушевавшие внутри. — Я не проклятое дитя, — прошептал он. — Не печать тьмы, не демон. Он сделал еще один разрез. И еще. И еще. Он ранами зачеркивал зеленые линии. Если он избавится от них, может быть, он избавится и от всего остального? От взглядов, от шепота, от ненависти, от того, кем он стал? Он чертил по груди, по животу, по плечам, по бокам. Кровь текла по рубцовой коже, смешиваясь с потом, капала на пол. Боль была везде, и это было правильно. Он заслужил эту боль. Он был проклят. Он был чудовищем. Он был тем, из-за кого погибли люди. Тем, кто призвал демона. Тем, у кого лицо монстра. Он так часто слышал это, что и сам начал верить. Сейчас он пытался доказать обратное, хотя бы себе. Он очнулся, когда нож выпал из окровавленных рук. Он сидел на полу весь в крови, прислонившись к кровати, и смотрел на себя. На грудь, исполосованную неглубокими, но кровоточащими порезами. На зеленые линии, которые были перечеркнуты красным, но все еще виднелись — сквозь кровь, сквозь раны, сквозь все. Они не исчезли. Ничего не исчезло. — Что я наделал? — прошептал он. Паника накрывала с головой. Его затрясло. Дыхание перехватило, мир сузился до точки, сердце забилось так, что он почувствовал, как кровь пульсирует в порезах, выталкивая новые капли. Он хотел крикнуть, но из горла вырвался только всхлип. — Велтен, ты вернулся? — голос Халдена с кухни Шаги, приближающиеся к комнате. От предстоящего появления отца Велтен испытывал страх и благодарность одновременно. Дверь открылась, и на пороге появился Халден. Он замер. Велтен видел, как его лицо побледнело, как расширились глаза, как руки, обычно такие спокойные, задрожали. — Господи, — выдохнул Халден. — Велтен... Он быстро подошел, упал на колени рядом с сыном, отшвырнул лежащий рядом нож, стянул с кровати простынь и прижал к самой глубокой царапине. Велтен не сопротивлялся. Он сидел, глядя в одну точку, и не двигался. — Сынок, смотри на меня. Смотри на меня. — Голос Халдена был спокойным, но Велтен чувствовал, как дрожат его руки. — Все хорошо. Я здесь. Ты в безопасности. Велтен поднял глаза. Отец был бледен, губы сжаты, но в глазах не было осуждения. Халден прижимал простыню к груди сына, менял угол, оценивал, откуда течет кровь сильнее. — Сиди, — сказал Халден глухо. — Не двигайся. Слышишь? Ничего не делай. Я сейчас. Он вышел из комнаты быстрыми, почти бесшумными шагами. Велтен остался сидеть на полу, привалившись к кровати. Простыня, которой отец прижал раны, уже пропиталась кровью и стала тяжелой и липкой. Халден вернулся через несколько секунд. В руках у него был деревянный ящик — тот самый, что стоял в углу на шкафу, где доктор оставлял лекарства после первых месяцев лечения. Ящик был тяжелым, Халден поставил его на пол, открыл крышку. Внутри оказались склянки, банки, свертки марли. Мази в жестяных баночках с выцветшими этикетками. Пузырьки с полупрозрачной жидкостью. Флакон с чем-то маслянистым, янтарным. Чистые тряпицы, сложенные стопкой. Халден достал все, разложил на полу вокруг себя. — Будет больно, — сказал он, не глядя на сына. — Терпи. — Я и так терплю, — тихо ответил Велтен. Халден замер на секунду, потом кивнул, взял пузырек с полупрозрачной жидкостью и начал смачивать марлю. — Сначала промоем, — сказал он, словно объяснял самому себе. — Чтобы не занесло ничего. Он приложил мокрую марлю к груди Велтена. Мальчик вздрогнул, сжал зубы и зажмурился — настойка щипала, жгла, проникала в каждый порез. — Терпи, — повторил Халден. — Терпи, сынок. Он промывал раны одну за другой. Велтен их почти не чувствовал — не помнил, сколько сделал, где, в каком порядке. Кровь уже начала сворачиваться. — Зачем? — спросил Халден тихо. Велтен открыл глаза. — Что? — Зачем ты это сделал? — Халден поднял голову, посмотрел на сына. — Я хотел... я хотел, чтобы они исчезли, — сказал Велтен, пытаясь сам найти ответ на этот вопрос. — Татуировки. Чтобы их не было. Думал, если срежу кожу... если... Он не закончил. Слова застряли в горле, потому что звучали глупо даже для него самого. — Татуировки, — тихо повторил Халден. Он отложил марлю, взял баночку с желтоватой мазью. — Ты резал себя из-за татуировок? Он начал наносить мазь — мягко, осторожно, кончиками пальцев. Мазь была прохладной, пахла травами и чем-то горьким. — Люди их видят, — сказал Велтен. — Даже через одежду. Они знают о них. Они сказали, что я проклятый. Что я призвал демона. Что я убил их мужей. Халден замер. — Кто тебе это сказал? — спросил он. Голос его стал тихим, но в нем появилось что-то опасное. — Все, — ответил Велтен. — Женщина на рынке. Дети в школе. Люди на улице. И те кто не говорил, они все равно знают. Все знают, папа. Все. — Почему ты не сказал мне? Велтен молчал. Потом пожал плечами насколько мог. — Ты и так переживаешь, — сказал он. — Мама тоже. Я не хотел... я думал, что справлюсь сам. Думал, что если не обращать внимания, они перестанут. — И перестали? Велтен покачал головой. —Ты не проклятый. Ты не убивал никого. Ты просто выжил. И это не делает тебя чудовищем. То, что случилось... это не твоя вина. Никогда не было твоей виной. — Халден отложил мазь, подвинулся ближе и осторожно, очень осторожно обнял сына за плечи, стараясь не касаться ран. — Я знаю, — сказал Велтен. — Но они все равно так думают. Они хотят, чтобы я ушел. Чтобы я умер. — Я не хочу, чтобы ты умирал.  Мама не хочет. И неважно, что говорят другие. Важно, что мы скажем. Пусть думают, что хотят. Но ты... ты не должен делать это с собой. Никогда. Ты слышишь? Каждый новый шрам — это не только на твоей коже. Это и на нашем с мамой сердце тоже. Если тебе будет плохо, ты придешь ко мне. Или к маме. Ты придешь и скажешь. Мы что-нибудь придумаем. Даже если это больно. Даже если это страшно. Я твой отец. Я должен знать. Потому что я могу помочь. А если не могу — я могу просто быть рядом. Обнять. Сказать, что все будет хорошо. Ты можешь не выходить из дома, оставаться здесь, где спокойно, где тебя никто не видит. Но больше ты не сделаешь себе больно. Никогда. Обещаешь? Велтен посмотрел на отца. На его руки, покрытые мелкими шрамами от работы с деревом. На его лицо, выражающее уверенность. В его взгляде уже давно были усталость и боль. Но еще — любовь. Такая огромная, что она перекрывала все остальное. — Обещаю, — сказал Велтен. Халден кивнул, взял чистую марлю и начал перевязывать грудь сына. Движения его были неуклюжими — он не был доктором, не умел накладывать бинты так, как надо. Но он старался. Аккуратно, бережно, как будто перевязывал самую дорогую вещь в своей жизни. — Маме не надо знать, — сказал Велтен, когда отец закончил. Халден завязал узел, посмотрел на сына. — Она узнает, — сказал он. — Она всегда узнаёт. Она же мать. — Она расстроится. — Она уже расстроена, — сказал Халден. — Но если мы будем скрывать от нее такое, станет только хуже. Мы и так слишком много скрывали друг от друга. Слишком долго молчали. Посмотри, к чему это привело. Он обвел рукой комнату — окровавленный пол, разбросанные лекарства, испачканную простыню, маску, лежащую в углу. Велтен опустил глаза. — Я не хочу, чтобы она плакала, — сказал он. — Она и так плачет, — мягко ответил Халден. — Каждую ночь. Думаешь, я не слышу? Она плачет оттого, что не знает, как тебе помочь. Оттого, что чувствует себя беспомощной. Если она узнает правду, ей станет больно. Но она хотя бы будет знать. А когда знаешь — можешь что-то сделать. Велтен молчал. Он смотрел на свои перевязанные грудь и живот, на белую марлю, которая уже начинала розоветь. Потом перевел взгляд на отца. — Если хочешь, я расскажу сам, — сказал Халден. — Мы поговорим, когда она приедет. О том, что случилось и что с этим дальше делать. Велтен кивнул. Халден помог ему подняться, уложил в кровать, укрыл одеялом. Велтен чувствовал, как бинты стягивают грудь, как под ними пульсируют порезы, как мазь проникает в раны, успокаивая, заживляя. Но он не чувствовал облегчения. Только пустоту. — Посиди со мной, — попросил он, когда Халден уже встал, чтобы уйти. Халден сел на край кровати, взял сына за руку. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Буду здесь. Сколько нужно. Велтен закрыл глаза. Сегодня он потратил все эмоциональные силы, какие только в нем были. Организму требовался отдых. В комнате было тихо. Только дыхание отца рядом, ровное, спокойное. Только тепло его ладони. Только запах трав и лекарств. — Папа, — прошептал Велтен. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, солнышко, — ответил Халден. — Очень сильно. Велтен уснул. Халден сидел рядом, гладил его по голове и смотрел в окно. Ночью в дверь раздался стук, в комнату тихо вошла мать со свечой в руках. Мирея поставила свечу на стол и села на стул у кровати. Велтен повернул голову, потер заспанные глаза и увидел ее лицо — опухшее, с красными глазами. Она плакала. Наверное, долго. Видимо, Халден уже поговорил с ней. Но сейчас она была спокойна. — Мам, — сказал Велтен. — Я... — Не надо, — перебила она. — Не надо ничего объяснять. Твой отец рассказал мне. Велтен стыдливо опустил глаза. — Я не хотел, чтобы вы знали, — сказал он тихо. — Вы и так... вы и так переживаете. — Знаю, — Мирея взяла его за руку. — Ты всегда не хотел нас беспокоить. Даже когда был совсем маленьким. Помнишь, ты упал с лестницы, разбил колено и полдня ходил, прихрамывая, но не сказал ни слова, пока я сама не заметила? Велтен кивнул. Он помнил. Ему было тогда четыре. — Ты всегда пытался быть сильным, — продолжила Мирея. — Слишком сильным для своих лет. Но иногда... иногда нужно позволить другим помочь тебе. Позволить родителям быть родителями. Я знаю, что последнее время я была... не такой, как нужно. Я так хотела, чтобы ты вернулся к нормальной жизни, что не заметила, как эта жизнь тебя… убивает. Я видела, что ты улыбаешься, и думала, что все налаживается. А ты просто... просто не хотел меня расстраивать. Я должна была видеть. Должна была чувствовать. Но я была слишком занята своими обидами на отца, своей болью, своим желанием все исправить. Я смотрела на тебя и видела то, что хотела видеть. А не то, что было на самом деле. Она замолчала. — Я подумала, — сказала Мирея после паузы, — что, может быть, тебе стоит переехать со мной. В город. Велтен поднял голову, посмотрел на нее с недоумением. — В город? — Мне обещали дать комнату при гильдии. Небольшую, но уютную. Я могла бы снять что-то побольше. Там мало кто знает, что случилось. Ты мог бы носить маску или не носить, как захочешь. Люди в городе заняты собой, им нет дела до чужих лиц. Ты мог бы начать новую жизнь. Там, где никто ни о чем не знает. Велтен молчал. Он смотрел на мать, на ее надеющиеся глаза. Она упускала одну немаловажную деталь. — А папа? — спросил он. — Папа поедет с нами? Мирея отвела взгляд. — Твой отец... — она запнулась, подбирая слова. — У него здесь хозяйство. Дом. Мастерская. Все это досталось от его родителей, от деда. Он не может это бросить. — Значит, он останется здесь, — сказал Велтен. Это был не вопрос, замечание. — Он будет навещать нас, — сказала Мирея. — Как только сможет. Приезжать в город, оставаться на несколько дней. А мы будем приезжать сюда. Это не навсегда, просто... просто пока ты не окрепнешь. Пока не станет легче. — Нет, — сказал Велтен, — Я не поеду без папы. — Велтен... — Папа останется здесь один, — сказал Велтен, негодуя. — Ты видела папу? Когда ты смотрела на него последний раз? Ты замечала, как он ходит по дому? Как разговаривает сам с собой в мастерской? Ему будет одиноко. Ему и так одиноко. Ты его совсем оставить решила? Разве не вы всегда говорили, что семья должна быть вместе. Помнишь? Когда я был маленький, папа сказал: «Мы — одна семья. Мы всегда будем вместе, что бы ни случилось». Ты там тоже была, ты слышала и была с этим согласна. А теперь вы хотите, чтобы мы жили в разных местах? — Иногда, — сказал Мирея тихо, — иногда лучшее, что можно сделать для тех, кого любишь — это отпустить их. Даже если больно. Халден понимает, что сейчас так будет лучше для всех. — Нет, — твердо сказал Велтен. — Я не хочу. Я останусь здесь. С папой. Или мы поедем все вместе. Но я не поеду без него. В комнате повисла тишина. — Хорошо, — сказала наконец Мирея. Голос ее был тихим, разочарованным,— Хорошо, Велтен. Я поняла. Мы останемся. Я не буду заставлять тебя ходить в школу. Не буду заставлять выходить на улицу. Не буду заставлять делать что-либо, к чему ты не готов. Если захочешь сидеть дома — сиди. Если захочешь учиться — я буду заниматься с тобой сама. Приносить книги, задания. Если захочешь выйти — выйдешь. Если нет — не выйдешь. Если передумаешь — мы можем собрать вещи и уехать в любой момент. — Спасибо, — кивнул Велтен. — Я запомню и еще подумаю над твоим предложением. Мирея поцеловала его в макушку, забрала свечу и вышла из комнаты, закрыв дверь.