Глава 15. Прощальный ужин

      Гермиона стояла перед зеркалом в своей спальне, в последний раз поправляя волосы. Платье сидело идеально, макияж был безупречен — всё выглядело так, будто она готова к важному событию. Но внутри всё сжималось от тревоги.       «Это правильный выбор, — убеждала себя Грейнджер. — Безопасность, стабильность, поддержка… Виктор будет рядом, поможет справиться со слухами и давлением».       Она уже собиралась взять сумочку, когда пламя в камине вспыхнуло изумрудно‑зелёным, и из него шагнула Пенси Паркинсон. Она отряхивала мантию с таким видом, будто только что вылезла из сточной канавы, а не прибыла через каминную сеть.       
— Блять, Грейнджер, как до тебя достучаться?! — выпалила Пенси, даже не поздоровавшись. 
      Гермиона вздрогнула и обернулась:       
— Паркинсон? Что ты… 
      — Молчи! — Пенси подлетела к ней как вихрь и ткнула пальцев в грудь. — Просто молчи и слушай. Ты что, совсем голову потеряла? Или мозги, которыми так гордишься, вдруг испарились?       — Я не понимаю…       
— Да конечно не понимаешь! — Пенси сделала шаг вперёд. — Ты самая умная волшебница нашего времени, ага. Но в отношениях ты непробиваемо глупа! Просто нет слов!       Грейнджер попыталась вставить слово:       
— Слушай, я не…       
— Нет, это ты слушай! — Пенси почти кричала, взмывая руками в воздухе. — Ты блять просто взяла и бросила Малфоя. Бросила человека, который ради тебя готов был пойти против всей своей семьи, против всего, во что верил раньше. Ты хоть понимаешь, что он ради тебя сделал? А ты взяла и сбежала, как трусишка, под крылышко к Краму! 
      — Это не так… 
      — Так! — Пенси топнула ногой. — И хуже всего то, что ты сама себе врёшь. Ты же его любишь, чёрт возьми! Видела я, как он на тебя смотрит — как будто ты единственная во всём мире. И ты на него так же. Но вместо того, чтобы бороться, ты бежишь!       Гермиона сжала кулаки:       
— Я пыталась всё сделать правильно…       
— Правильно? — Пенси горько рассмеялась. — Правильно — это когда ты честна с собой и с тем, кого любишь. А ты прячешься за «правильностью», «безопасностью», «разумом»… Да какой тут, к чёрту, разум?       Она на мгновение замолчала, потом её голос смягчился:       
— Знаешь, я чуть не упустила такой же шанс. С Блейзом. Думала, что слишком гордая, что не могу показать слабость, что наши отношения — это не для меня. И чуть не потеряла его навсегда. А потом поняла: любовь — это не слабость. Это сила. И если ты не готова рискнуть ради неё, то потом будешь жалеть всю жизнь.       
Паркинсон подошла ближе и посмотрела Гермионе прямо в глаза:       
— Ты не сможешь простить себе этот выбор, помяни моё слово, Грейнджер. Однажды ты оглянешься назад и поймёшь, что упустила самое важное. Потому что безопасность и спокойствие — это хорошо. Но без любви они пустые.       Она развернулась, шагнула к камину и бросила через плечо:       
— Подумай над этим. Пока ещё не поздно.       Пламя снова вспыхнуло зелёным — и Пенси исчезла.       Гермиона осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё дрожит. Слова Пенси эхом отдавались в голове, разрывая на части её тщательно выстроенную логику. Она опустилась в кресло, закрыла лицо руками.       
«Она права, — билась мысль. — Она чертовски права. Я бегу. Прячусь. И могу потерять всё».       Часы на стене показывали без десяти семь — Виктор уже наверняка ждал её. Гермиона глубоко вдохнула, встала, поправила платье и аппарировала к ресторану.              Ресторан «Серебряная лилия» был украшен в лучших традициях магических торжеств: парящие свечи отбрасывали мягкий золотистый свет, в воздухе витал аромат лаванды и свежесрезанных роз, а за окнами открывался вид на вечерний Лондон, сверкающий огнями.       Голова Гермионы гудела от переизбытка мыслей и эмоций. Она едва слышала, как метрдотель провожал её к столику, где уже сидел Виктор. Всё внутри клокотало — слова Пенси, воспоминания о Драко, страх перед будущим…       Виктор встал, помог ей сесть, улыбнулся:       
— Ты прекрасна, — искренне сказал он. — Но выглядишь напряжённой. Всё в порядке?       Гермиона подняла взгляд и встретила его внимательный взгляд. В груди что‑то сжалось — она вдруг отчётливо поняла, что не может этого сделать. Не может уехать, притворяясь, будто всё хорошо.       
— Виктор… — её голос дрогнул. — Я не могу.       
Он замер, рука с бутылкой замерла на полпути.       
— Что ты имеешь в виду? 
      — Я не поеду с тобой, — она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. — И не могу делать вид, будто этот шаг — то, чего я действительно хочу.       Виктор медленно поставил бутылку на стол. Его улыбка погасла, но он не разозлился — просто смотрел на неё с какой‑то тихой печалью.       
— Гермиона… 
      — Пожалуйста, дай мне договорить, — она подняла руку. — Ты замечательный друг. Добрый, надёжный, преданный. Я бесконечно ценю твою поддержку и предложение. Но я не могу принять его.       Она почувствовала, как к горлу подступает ком, но заставила себя продолжить: 
      — Я пыталась убедить себя, что это правильный выбор. Что так будет лучше для всех. Что безопасность и стабильность важнее всего. Но это не так. Я не могу обманывать ни тебя, ни себя. Я хочу жить своей жизнью — пускай с ошибками, но своей.       Виктор помолчал, потом отложил салфетку и откинулся на спинку стула. 
      — Я понимаю, — тихо произнёс он. — Ты выбрала быть честной. Это достойно уважения. 
      — Мне так жаль, — прошептала она. — Я не хотела тебя подвести. 
      — Ты меня не подвела, — он слабо улыбнулся. — Ты просто осталась верна себе. А это важнее всего.       Они помолчали. Официант подошёл было к столику, но, уловив настроение гостей, тактично отошёл. 
      — Что теперь? — тихо спросила Гермиона. 
      — Теперь? — Виктор выпрямился. — Теперь я вернусь в Софию. У меня там работа, друзья, жизнь. А ты… ты останешься здесь. И будешь делать то, что считаешь правильным.       
— А мы? — она посмотрела ему в глаза. — Мы останемся друзьями?       
— Конечно, — он протянул руку через стол. — Я всегда буду твоим другом, Гермиона. И если когда‑нибудь тебе понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти.       Она пожала его руку — крепко, благодарно.       
— Спасибо. За всё. За понимание, за терпение, за то, что был рядом в этот непростой период. 
      — Не за что, — Виктор улыбнулся уже чуть теплее. — И знаешь что? Я рад, что ты нашла в себе силы поступить по совести. Это многого стоит. А теперь, может, потанцуем? В конце концов, мы пришли сюда не для того, чтобы грустить.       Он встал и протянул ей руку. Гермиона помедлила мгновение, потом приняла её. Они вышли на танцплощадку, и оркестр заиграл что‑то светлое и меланхоличное. Виктор кружил её плавно, бережно, как и всегда — с уважением и нежностью, но уже без той страсти, что была раньше.       «Прощание, — подумала Гермиона, глядя в его добрые глаза. — Прощание как друга с другом. Без обид, без горечи, просто с пониманием, что наши пути расходятся».       Когда ужин подошёл к концу, они вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим.       
— Будь осторожен, — Гермиона обняла его. — И… спасибо ещё раз. За всё.
— Береги себя, Гермиона, — он слегка сжал её плечи. — И будь счастлива. По‑настоящему.       Он отступил на шаг, взмахнул рукой на прощание и аппарировал. Гермиона осталась стоять на улице, вдыхая ночной воздух. Где‑то внутри неё росло странное ощущение лёгкости — будто она сбросила тяжёлый груз, который носила слишком долго.       «Теперь нужно решить, что делать дальше, — подумала она. — И поговорить с Драко. Если он ещё захочет меня слушать».       
Над Лондоном мерцали звёзды, а в душе Гермионы впервые за долгое время появилась надежда. Надежда на то, что она наконец‑то идёт правильным путём — пусть и не самым лёгким.       В течение следующей недели Гермиона не находила себе места. Дни сливались в одно размытое пятно: она приходила в Министерство на рассвете и задерживалась допоздна, погружаясь в горы документов и отчётов с таким рвением, будто от этого зависела её жизнь. Каждый свободный миг она заполняла делами — проверяла архивы, сверяла данные, составляла отчёты, бегала с поручениями между отделами.       Дома она бывала редко. А когда всё‑таки возвращалась, тишина пустых комнат давила на неё невыносимо. Стоило остаться наедине с собой и своими мыслями, как они тут же возвращались к Драко — к его взгляду, к тому разговору, к тому, как подло она поступила, сбежав вместо того, чтобы поговорить. Перед глазами вставали сцены: вот он стоит у камина, ждёт её ответа; вот смотрит на неё с надеждой, которая постепенно гаснет; вот отворачивается, пряча боль за привычной маской холодности.       В Министерстве она больше не сталкивалась с Малфоем — и это ранило ещё сильнее. Ни случайных встреч в коридорах, ни коротких кивков при входе в зал заседаний, ни даже холодного «Грейнджер» в ответ на её приветствие. Он словно исчез из её жизни — а ведь совсем недавно они работали бок о бок, обсуждали улики, спорили, находили компромиссы…       Гарри и Джинни волновались за неё. Они пытались дозвониться через каминную сеть, присылали сову с приглашениями на ужин, пару раз поджидали у входа в здание Министерства. Гермиона всякий раз находила предлог, чтобы отложить встречу: «Я занята», «У меня срочный отчёт», «Давайте в другой раз». Она избегала их — не потому, что не хотела видеть друзей, а потому, что боялась их вопросов, их сочувствия, их попыток разобраться в том, что творится у неё на душе.       Однажды вечером, разбирая почту, Гермиона обнаружила плотный пергамент с знакомым почерком. Аккуратно распечатав его, она прочла:

«Гермиона,

Мы с Джинни знаем, что ты избегаешь нас. И понимаем почему — но так больше не может продолжаться. Ты наша подруга, и мы видим, что тебе тяжело.

Давай встретимся у тебя дома в субботу вечером? Принесём что‑нибудь к чаю, и ты просто расскажешь, если захочешь. Если нет — просто посидим вместе.

Обещаем никаких допросов и нравоучений. Просто дружба.

Дождись ответа — мы будем.

Гарри и Джинни»

      Гермиона перечитала письмо несколько раз. Пальцы слегка дрожали, а в груди что‑то сжималось. Она долго смотрела на подпись, потом медленно сложила пергамент и положила его на край стола.       Взглянув в окно, на темнеющее небо, она глубоко вздохнула. В душе боролись два чувства: страх открыться и робкая надежда, что, может быть, именно эта встреча — то, что ей сейчас нужно.       «Хорошо, — подумала она наконец. — В субботу. Я скажу им всё. Или хотя бы начну говорить».       Она подошла к столу, взяла перо и написала на маленьком клочке пергамента всего три слова:

«Да. В субботу. Спасибо».

      Затем призвала свою сову, прикрепила записку к лапке и тихо произнесла:       
— Отнеси это Гарри.       Птица взмахнула крыльями и вылетела в открытое окно. Гермиона проводила её взглядом, чувствуя, как внутри зарождается что‑то новое — не страх, не вина, а осторожная готовность сделать шаг вперёд. Это было необходимо, даже если за это надо будет заплатить собственной гордостью.