Глава 18. Истина страсти

      Поцелуй стал глубже, медленнее, наполняясь новой глубиной, новым смыслом. Руки Драко скользнули под её блузку, осторожно, почти благоговейно, оглаживая спину, чувствуя, как под его прикосновениями её кожа покрывается мурашками. Каждый миллиметр её тела, которого он касался, горел под пальцами — и это ощущение было почти невыносимым, до дрожи в коленях, до перехваченного дыхания.       Гермиона задышала чаще. Её пальцы дрожали, когда она начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Одна, вторая, третья… Ткань разошлась, открывая бледную кожу, на которой проступали очертания мышц. Она провела ладонью по его груди, ощущая учащённое биение сердца под ладонью, и тихо вздохнула — этот звук был похож на признание, на сдачу, на то мгновение, когда перестаёшь бороться и просто позволяешь себе чувствовать.       — Драко… — её голос прозвучал почти неслышно, но он услышал.       Он ответил низким, гортанным звуком, который отозвался горячей волной где-то внизу живота. Его губы снова нашли её губы, а руки тем временем скользнули к застёжке блузки. Несколько ловких движений — и ткань соскользнула с плеч, обнажая плечи и верхнюю часть груди, прикрытую тонким кружевом белья.       Драко на мгновение замер, любуясь открывшимся видом. В его глазах вспыхнул огонёк восхищения, смешанного с благоговением. Он провёл пальцем по краю кружева — едва касаясь, едва дыша — и Гермиона вздрогнула от этого прикосновения, будто он коснулся не кожи, а самой её души.       — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, насколько.       Гермиона почувствовала, как жар приливает к щекам, но не отвела взгляда. Вместо этого она приподнялась на локтях и потянулась к нему, целуя шею, ключицы, спускаясь ниже, к груди. Её губы оставляли лёгкие, почти невесомые поцелуи, от которых Драко вздрагивал и тихо стонал, запрокидывая голову. Его пальцы вцепились в ковёр, будто он боялся, что если отпустит — упадёт, разобьётся, исчезнет.       Его руки скользнули вдоль её рук, переплелись с её пальцами, а затем медленно, мучительно медленно, начали стягивать блузку с плеч. Ткань скользнула вниз, оставив Гермиону в одном кружевном белье. Драко на мгновение замер, впитывая взглядом открывшуюся картину, а затем наклонился и коснулся губами её плеча — мягко, почти робко, будто пробуя на вкус.       Поцелуи спускались ниже — вдоль ключиц, к ложбинке между грудями, к краю кружева. Каждый поцелуй был как искра, разжигающая внутри Гермионы всё более сильный огонь. Она запустила пальцы в его волосы, слегка оттягивая их, и тихо застонала, когда его губы коснулись чувствительной кожи груди сквозь тонкую ткань. Ткань намокла от его дыхания, стала почти прозрачной, и Гермиона почувствовала, как напряжение внутри неё достигает предела.       Руки Драко скользнули к спине, нашли застёжку бюстгальтера. Несколько мгновений — и кружево упало в сторону, открывая её полностью. Он замер на мгновение, любуясь, а затем его губы и руки нашли её грудь. Нежные, почти робкие прикосновения сменялись более уверенными, страстными. Он целовал, ласкал, покусывал — и каждое его движение отзывалось внутри неё вспышкой чистого, невыносимого наслаждения. Гермиона выгнулась навстречу, задыхаясь от нахлынувших ощущений, её пальцы вцепились в его плечи, оставляя следы.       — Драко, — снова прошептала она, и в этот раз в её голосе звучало не просто имя — в нём было признание, мольба, обещание. Всё, что она не могла сказать словами, выплёскивалось в этом одном единственном слоге.       Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. В его взгляде читалась целая буря эмоций: страсть, нежность, страх, надежда — всё это смешалось в серой глубине, которую она теперь знала лучше, чем свою собственную душу.       — Скажи ещё раз, — хрипло попросил он. — Скажи, что хочешь этого. Что хочешь меня.       — Я хочу тебя, — твёрдо произнесла Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу тебя всего. Сейчас. Навсегда.       Эти слова словно сняли последний барьер. Драко издал низкий звук, похожий на рык, и снова прижался к её губам. Поцелуи стали отчаянными, жадными, почти болезненными в своей интенсивности. Его руки скользили по её телу — вдоль спины, по бокам, по бёдрам, задирая юбку. Пальцы нащупали край чулок, медленно потянули вниз, освобождая кожу для новых поцелуев. Он целовал каждый новый открывшийся участок — внутреннюю сторону бедра, колено, икру — с такой благоговейной нежностью, что у Гермионы перехватило дыхание.       Гермиона отвечала с той же страстью. Её руки скользили по его плечам, спине, цеплялись за рубашку, всё ещё болтающуюся на нём. Она потянула ткань вниз, помогая ему избавиться от неё окончательно. Затем её пальцы пробежались вдоль его позвоночника, вызывая у Драко прерывистый вздох — он выгнулся навстречу, будто каждое её прикосновение было ударом тока.       Он на мгновение отстранился, чтобы снять с себя остатки одежды, и Гермиона воспользовалась этой паузой, чтобы рассмотреть его. В свете камина его фигура казалась почти нереальной — бледная кожа, чётко очерченные мышцы, напряжённое выражение лица. Но больше всего её поразило то, что в его глазах больше не было привычной маски — только искренность, страсть и… уязвимость. Он стоял перед ней обнажённым не только телом, но и душой, и это было страшнее и прекраснее всего, что она когда-либо видела.       — Ты такой красивый, — тихо сказала она.       Драко замер, словно эти слова застали его врасплох. На мгновение в его взгляде мелькнуло недоверие — будто он не мог поверить, что кто-то может говорить это искренне, глядя на его шрамы, на его бледную кожу, на всё то, что он так долго ненавидел в себе. Затем — благодарность. Такая глубокая, такая острая, что у него перехватило дыхание.       Он наклонился к ней, поцеловал — на этот раз нежно, почти трепетно, будто она была сделанной из стекла.       — Спасибо, — прошептал он ей в губы. — Спасибо, что видишь меня. Настоящего.       Их тела наконец слились воедино.       Драко вошёл в Гермиону медленно — так медленно, что она выгнулась ему навстречу, не в силах вынести этой сладкой пытки. Она чувствовала каждый миллиметр — сначала сопротивление, тугое и горячее, потом скольжение, влажное и неизбежное, и наконец — заполнение. Полное. Глубокое. Гермиона ахнула, вцепляясь Малфою в плечи, потому что внутри неё словно разгорался пожар — от центра к животу, к бёдрам, к самым кончикам пальцев.       Драко замер. Грейнджер чувствовала, как он пульсирует внутри неё — один удар, второй, третий, — как её тело непроизвольно сжимается вокруг него, впуская, обволакивая.       — Всё хорошо? — спросил Малфой хрипло, и его голос дрогнул.       Вместо ответа Гермиона обхватила его лицо ладонями и поцеловала — глубоко, жадно, впуская его язык так же, как тело только что впустило его. Драко застонал ей в губы и начал двигаться.       Первое движение — осторожное, почти робкое. Второе — чуть глубже. Третье заставило Гермиону откинуть голову назад, открывая шею, потому что внутри неё нашлась точка, о которую блондин задел случайно, и от этого удара внизу живота вспыхнуло короткое, острое удовольствие.       — Ещё, — выдохнула Грейнджер, не узнавая свой голос. — Прямо там, Драко. Ещё.       Малфой понял. Он всегда всё понимал с полуслова. Теперь каждый его толчок приходил точно в ту точку, и Гермиона перестала контролировать звуки, которые издавала. Это были не слова — сплошное дыхание, всхлипы, слоги, ничего не значащие и одновременно говорящие обо всём.       Она сжималась вокруг Драко. Сознательно, сильно — и слышала, как он выдохнул сквозь зубы. Каждый раз, когда Грейнджер это делала, его бёдра напрягались, ритм сбивался, а из горла вырывался низкий, почти рычащий звук.       — Если ты будешь так делать, Гермиона, — прошептал Малфой, уткнувшись лбом в её плечо, — я не продержусь и минуты.       Грейнджер улыбнулась — пьяной, разбитой улыбкой — и сделала это снова. Сильнее. Дольше.       Драко зарычал. Он вышел почти полностью — так, что Гермиона почувствовала пустоту, холод, отчаяние — и вошёл снова, одним глубоким, безжалостным толчком. Волшебница вскрикнула, впиваясь ногтями в спину блондина. Он сделал это ещё раз. И ещё. Ритм стал жёстче, быстрее, почти грубым — и ей нравилось. Ей нравилось, как Малфой теряет контроль, как его размеренные движения превращаются в хаотичные, как его дыхание бьёт по её ключице горячими, прерывистыми порывами.       Внутри Гермионы снова начало закручиваться. Сначала далеко — где-то у самого низа живота, у самого входа. Маленький, едва заметный узел. С каждым толчком Драко он рос, становился плотнее, горячее, расползался по бёдрам, по позвоночнику, по всему телу.       Она чувствовала, как он заполняет её — не только физически, но как-то иначе, глубже. Каждое движение Малфоя отдавалось в Грейнджер дрожью. Каждый сбитый вздох отзывался спазмом где-то в груди. Она сжималась вокруг него всё чаще — уже не специально, а на автомате, потому что тело перестало её слушаться.       — Драко, — выдохнула Гермиона, и это прозвучало как мольба. — Я сейчас. Я прямо сейчас.       Блондин ускорился. Вошёл глубже. Замер на долю секунды, прижимаясь бёдрами к ней вплотную — так, что не осталось ни зазора, ни воздуха, ничего, кроме них двоих. И внутри Грейнджер всё оборвалось.       Волна пришла откуда-то из самого центра. Она накрыла Гермиону с головой — жаркая, солёная, невыносимая. Волшебница не слышала своего крика, но чувствовала, как рвутся связки. Мир исчез — библиотека, камин, книги, магия — осталось только её тело, которое сжималось вокруг Драко снова и снова, короткими, судорожными, беспомощными пульсациями. Она не могла это остановить. Она не хотела это останавливать.       Грейнджер сжималась вокруг Малфоя — раз, другой, третий, — и с каждым разом волна становилась только сильнее. Ей казалось, что это никогда не кончится. Что она рассыплется на куски. Что это и есть смерть — та самая, которой она так боялась в войну, только теперь она была золотой и пульсировала в такт её сердцу.       Драко смотрел на Гермиону. Она почти не видела его сквозь пелену, но чувствовала — его взгляд, тяжёлый, тёмный, прикованный к её лицу. Малфой видел всё: как она выгибается, как дрожит, как её губы шевелятся без звука, как её тело сжимается вокруг него. И этого оказалось достаточно.       Драко Малфой содрогнулся. Сначала один раз — крупная дрожь, прошедшая от плеч до бёдер. Потом второй, третий. Он вошёл в неё ещё раз — резко, глубоко, до предела — и замер, прижавшись лбом к её груди. Его дыхание превратилось в сплошной стон — низкий, грудной, разорванный на куски. Блондин содрогался внутри Грейнджер — она чувствовала каждую пульсацию, каждый толчок, каждую судорогу, — и это было так интимно, так оголённо, что у неё снова перехватило дыхание.       Несколько секунд Драко не двигался. Потом его тело обмякло — сразу, словно выключили рубильник. Малфой опустил голову Гермионе на плечо, тяжело дыша, и волшебница чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как сердце бьётся всё реже, как тепло разливается по его мышцам, расслабляя их один за другим.       Камин догорал. Где-то в Малфой-мэноре тихо тикали часы.       Гермиона провела пальцами по влажной спине Драко, по позвонкам, по впадине позвоночника, и подумала, что никогда в жизни не была так жива.       Затем Драко осторожно перекатился на бок, увлекая её за собой, и притянул к себе, укрывая их обоих краем пледа, соскользнувшего с кресла. Гермиона положила голову ему на грудь, слушая, как постепенно успокаивается его сердцебиение. Она провела пальцами вдоль линии его скулы, по шее, по плечу — изучая его, запоминая каждую деталь: родинку чуть ниже ключицы, едва заметный шрам на левом предплечье, тепло его кожи под её ладонью.       — Я люблю тебя, — тихо, почти неслышно, произнесла она. — Я так долго боялась признаться в этом даже самой себе, но теперь я знаю точно: я люблю тебя.       Драко замер. Она почувствовала, как напряглись его мышцы, как замерло дыхание в груди. Затем он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы — не слёзы слабости, а слёзы освобождения. Слёзы человека, который всю жизнь думал, что недостоин любви, и вдруг понял, что она — здесь, рядом, настоящая.       — Я… — он запнулся, сглотнул. — Я не привык говорить об этом. Никогда не говорил.       Он замолчал на долгую минуту, и Гермиона уже испугалась, что сказала что-то не то, что спугнула его, что он снова спрячется за своей стеной.       Но Драко провёл рукой по её волосам, заправил прядь за ухо, и продолжил:       — Но ты… ты изменила всё. Ты пришла в мою жизнь и перевернула её с ног на голову. И я не хочу возвращаться к тому, каким был раньше.       Он сделал паузу, глубоко вздохнул.       — Я тоже тебя люблю, Гермиона. Больше, чем могу выразить словами. И я обещаю: я буду бороться за нас. За наше будущее. За то, чтобы ты никогда не пожалела о своём выборе.       Она улыбнулась, прижалась губами к его груди, прямо над сердцем — туда, где билась его любовь, такая же сильная и настоящая, как её собственная.       — Я уже не жалею, — прошептала она. — И никогда не пожалею.       Гермиона проснулась от того, что кто-то нежно гладил её по спине.       Свет утра был совсем другим — мягким, золотистым, он просачивался сквозь высокие окна библиотеки, ложась на их переплетённые тела тёплыми полосами. Камин давно погас, но было не холодно — Драко обнимал её так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом утреннем свете.       Она открыла глаза и увидела его лицо — расслабленное, спокойное, без привычных жёстких линий. Во сне он выглядел моложе, почти мальчишеским, и сердце Гермионы сжалось от нежности.       — Доброе утро, — прошептала она.       Драко улыбнулся, не открывая глаз, и притянул её ближе.       — Доброе, — ответил он хриплым со сна голосом. — Ты даже не представляешь, как хорошо просыпаться и знать, что ты рядом.       Они лежали ещё несколько минут, наслаждаясь тишиной и теплом, пока внезапный звук шагов в коридоре не заставил их обоих замереть.       — Драко? — раздался голос Нарциссы из-за двери. — Ты не спустился к завтраку. Всё в порядке?       Драко и Гермиона переглянулись с ужасом. Она лихорадочно огляделась в поисках одежды — блузка была где-то у камина, юбка зацепилась за ножку кресла, чулки… чулки вообще непонятно где.       — Мам, я сейчас спущусь! — крикнул Драко, пытаясь звучать непринуждённо.       Но было поздно.       Дверь библиотеки приоткрылась, и Нарцисса шагнула внутрь — с самым невинным видом, который только могла изобразить леди Малфой.       Она замерла на пороге.       Три секунды полной, абсолютной тишины.       Гермиона никогда в жизни не краснела так сильно. Она зарылась лицом в плечо Драко, мысленно молясь, чтобы ковёр разверзся и поглотил её.       Нарцисса медленно подняла бровь. На её лице не дрогнул ни один мускул.       — Я… — начала она ледяным тоном. — Подожду вас в столовой.       Она развернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Гермиона издала приглушённый стон.       — Я умру, — прошептала она. — Я сейчас умру от стыда.       Драко, к её удивлению, тихо рассмеялся — сначала неуверенно, потом громче.       — Она не убьёт нас, — сказал он, целуя её в макушку. — Возможно, мы не переживём завтрак, но убивать нас не будут.       — Это не смешно, Драко!       — Немного смешно.       Она подняла голову и посмотрела на него — растрёпанного, счастливого, с глазами, в которых плясали чёртики. И несмотря на весь ужас ситуации, Гермиона не смогла сдержать улыбку.       Они спустились в столовую через пятнадцать минут — одетые, причёсанные (насколько это было возможно) и одинаково красные.       Нарцисса уже сидела во главе длинного стола, перед ней стояла чашка чая. Она не смотрела в их сторону — вернее, делала вид, что не смотрит, но Гермиона заметила, как её взгляд скользнул по их взлохмаченным волосам и сбившейся одежде.       — Садитесь, — сказала миссис Малфой холодно, указывая на стулья.       Гермиона села. Драко — рядом с ней. Под столом он нашёл её руку и сжал, ободряюще.       Нарцисса отпила глоток чая. Поставила чашку на блюдце. Сложила руки перед собой.       — Я не буду спрашивать, чем вы занимались в библиотеке всю ночь, — начала она ровным голосом. — Потому что это, полагаю, очевидно.       Гермиона зажмурилась.       — Мам… — начал Драко.       — Дай мне закончить, — перебила Нарцисса. — Меня интересует другое. Что вы собираетесь делать дальше?       Повисла тишина. Гермиона открыла глаза и посмотрела на Драко.       Он сидел прямо, сжав её руку под столом, и в его взгляде не было ни тени сомнения.       — Я собираюсь быть с ней, — сказал он твёрдо. — Не тайно. Не на стороне. Я хочу, чтобы это было открыто. Чтобы все знали. Уж ты точно должна знать, чем обычно заканчивается это всё в нашей семье.       Нарцисса медленно кивнула, её лицо оставалось непроницаемым.       — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она. — Что скажут люди? Как на это посмотрит Министерство? Твои… бывшие друзья?       — Мне всё равно, — Драко говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. — Я потратил слишком много лет, беспокоясь о том, что скажут люди. И что это мне дало? Одиночество. Ненависть к себе. Годы, которые я никогда не верну.       Он повернулся к Гермионе, посмотрел ей в глаза.       — Она — единственное, что имеет значение. Я вижу только один исход событий: мы будем вместе. Всё остальное — детали.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступают слёзы — на этот раз не от стыда, а от счастья. Она сжала его руку в ответ.       Нарцисса долго молчала, глядя на их переплетённые пальцы, торчащие из-под скатерти. Затем она перевела взгляд на Гермиону.       Та сидела, не поднимая глаз. Потому что такого стыда она в жизни не испытывала — не только из-за того, что их застали, а из-за того, что она сидела здесь, в доме Малфоев, за одним столом с женщиной, которая когда-то смотрела на неё с таким же презрением, как и её муж.       — Гермиона, — тихо сказала Нарцисса.       Девушка подняла голову. В глазах леди Малфой не было ни холода, ни надменности. Только усталость и… что-то похожее на понимание.       — Мой сын сделал свой выбор, — произнесла она. — Я не буду его осуждать. Я слишком хорошо знаю, что значит любить того, кого общество считает недостойным.       Она сделала паузу.       — Но я хочу, чтобы вы оба понимали: это будет трудно. Вам будут угрожать. Вас будут презирать. Вас могут отвергнуть те, кого вы считали друзьями.       — Мы знаем, — ответила Гермиона, и её голос, вопреки ожиданиям, не дрогнул. — Но я готова. Я чуть не потеряла друзей. Я уже прошла через осуждение. И знаете что? Я всё ещё здесь. И я всё ещё хочу быть с ним.       Нарцисса посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Затем кивнула — один раз, коротко, будто ставя печать на договоре.       — Тогда завтрак остыл, — сказала она, и в её голосе впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на тепло. — Ешьте.       Гермиона взяла вилку дрожащими пальцами. Драко под столом сжал её колено — коротко, ободряюще.       Она не была уверена, что когда-нибудь сможет смотреть Нарциссе в глаза после сегодняшнего утра. Но она была уверена в одном: ради этого момента — ради того, чтобы сидеть рядом с Драко, чувствовать тепло его руки и знать, что они наконец-то вместе — стоило пройти через всё.       Даже через самый неловкий завтрак в её жизни.