Часть 2

Рон и Гермиона оказываются на кухне в Норе. Уизли, пошатываясь, прислоняется к столу и шипит от боли. Кровь из разбитого носа капает на пол. — Мерлин, этот Малфой совсем охренел, — бормочет он, вытирая лицо рукавом. Гермиона молча достаёт палочку. Движения её точны, выверены. Годы практики не проходят даром. Она произносит заклинание, и кровь останавливается. Затем подходит к раковине, мочит полотенце, возвращается к Рону и осторожно стирает следы драки с его лица. — Не обращай внимания, — говорит она спокойно, почти буднично. — Он просто не может смириться с тем, что наши родители поженились. Что мир больше не принадлежит ему одному. Рон хмурится, смотрит ей в глаза: — Я не хочу, чтобы ты контактировала с ним. Гермиона откладывает полотенце, выпрямляется. В её взгляде твёрдость, которую он хорошо знает. — Я и не собираюсь, — отзывается она. — Это был первый и последний раз. Тишина кухни поглощает их слова. Где то вдалеке слышится шум дождя, который барабанит по крыше. Рон берёт её за руку, сжимает пальцы. Гермиона отвечает лёгким пожатием, и в этом прикосновении больше смысла, чем в любых словах. Гермиона делает шаг ближе, её глаза мягко сияют в приглушённом свете. Она нежно берёт Рона за лицо и целует медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё невысказанное за вечер напряжение и теплоту облегчения. Рон отвечает на поцелуй, затем чуть отстраняется, глядя на неё с тёплой, чуть смущённой улыбкой. — Твоё платье… — тихо произносит он. — Единственное, что тревожило меня весь вечер. Он проводит ладонью по её плечу, спускается к талии, словно заново изучая контуры. — Я не мог сосредоточиться. Всё время представлял, как снимаю его с тебя, — продолжает он, и в его голосе звучит не просто желание, а искренняя нежность. Гермиона улыбается искренне, расслабленно, без тени прежней напряжённости. В этот момент мир за пределами этого дома перестаёт существовать. — Пойдём в спальню, — тихо говорит она, беря его за руку. — Воплотишь свою мечту в реальность. Они поднимаются наверх. В спальне Рон, не теряя ни секунды, осторожно, но решительно стягивает с неё платье. Ткань скользит по коже, падает к ногам. Гермиона остаётся в одних трусиках, и Рон на мгновение замирает, задерживая взгляд на её голой груди, старательно игнорируя шрамы, которыми усыпано её тело, и которые всегда пугают его. Уизли медленно проводит пальцами по её коже, словно проверяя, что это не сон. Гермиона отвечает лёгким вздохом, придвигается ближе, и их губы снова встречаются уже нетерпеливее, жарче. Руки Рона скользят по её спине, притягивают ближе. Гермиона обвивает его шею, чувствует, как учащается его дыхание. Рон мягко, но уверенно опускает Гермиону на кровать. Его движения торопливы: он спешит избавиться от одежды, словно каждая секунда промедления невыносима. В его глазах плещется желание, искреннее и незамутнённое, но в этой спешке нет ни доли нежности, ни попытки почувствовать её настрой. Он приближается к ней, направляет свой член и медленно входит. Гермиона тихо стонет, но не от наслаждения, а скорее из привычки. Секс с Роном давно перестал быть тем, что когда то будоражило её воображение. Теперь это просто ритуал, механический способ сбросить напряжение, ненадолго забыть о внешнем мире. Она закрывает глаза, пытается сосредоточиться на ощущениях, но мысли ускользают: перед внутренним взором мелькают обрывки прошедшего вечера, резкие слова. Холодные серые глаза… Рон двигается ритмично, с уверенностью человека, убеждённого, что всё делает правильно. Но его прикосновения, его темп, его дыхание — всё не то. Он не чувствует её. Не замечает, как её тело едва отзывается, как мышцы напрягаются не от удовольствия, а от тщетной попытки поймать хоть искру наслаждения. Гермиона старается. Действительно старается. Она подстраивается под его движения, ловит ритм, пытается увлечься процессом. Но каждый раз одно и то же: её пик остаётся недостижимым, будто она смотрит на него издалека, через толстое стекло. Она открывает глаза, смотрит на Рона: его порозовевшее лицо сосредоточено, он поглощён процессом, и в этом есть своя чистота, своя искренность. Но ей не хватает чего-то неуловимого: взгляда, слова, прикосновения, которое бы зажгло в ней огонь. Её руки скользят по его спине, пальцы сжимают кожу, она пытается передать то, чего не может выразить словами. Но даже это прикосновение кажется пустым, лишённым подлинной связи. В конце концов, Рон кончает с глухим стоном и отстраняется, довольный, расслабленный. А Гермиона лежит, глядя в потолок, чувствуя, как внутри разрастается пустота, которую не заполнить ни объятиями, ни словами. В комнате тихо, лишь отдалённый шум дождя за окном нарушает покой. Она медленно проводит ладонью по простыне, словно пытаясь нащупать что то неуловимое: то, что когда то делало эти моменты по настоящему её. «Вероятно, это последствия войны», — мысленно повторяет она, будто находя в этой мысли оправдание. Иначе как объяснить, почему всё так изменилось? Почему прикосновения, которые раньше будили в ней огонь, теперь оставляют лишь лёгкое тепло, быстро угасающее? Почему даже попытки сосредоточиться, представить что то, вдохнуть жизнь в эти мгновения, оборачиваются пустотой? Она вспоминает, как раньше каждое прикосновение Рона отзывались в ней волной жара. Как её тело жило в унисон с его движениями, как мир сужался до точки, где существовали только они двое. Теперь же это словно чужой опыт, воспоминание о ком-то другом. Рон, кажется, ничего не замечает. Или не хочет замечать. Он улыбается, поворачивается к ней, легко целует в плечо: всё так же искренне, по доброму. Для него, видимо, ничего не изменилось. Он удовлетворён, расслаблен, и в его взгляде нет ни тени вопроса: «Тебе было хорошо?». Гермиона сглатывает. Ей хочется сказать что-то. Может, намекнуть, объяснить, попросить быть внимательнее. Но слова застревают в горле. Как объяснить то, что она и сама до конца не понимает? Как признаться, что проблема, возможно, не в нём, а в ней. В той тени, что осталась после войны, в шрамах, которые меняют всё? Она заставляет себя улыбнуться, поворачивается к нему, прижимается к его плечу. Рон обнимает её, и на секунду ей кажется, что так и должно быть: тепло, безопасно, привычно. Но внутри остаётся холодный осколок недосказанности, неудовлетворённости, которую она прячет даже от себя. «Может, со временем это пройдёт», — думает она, закрывая глаза. Но где то в глубине души понимает: время не всегда лечит. Иногда оно просто покрывает раны тонкой плёнкой, за которой всё равно болит…

***

Драко выдыхает, когда ощущает губы Астории на своём члене: тёплые, расчётливо точные, лишённые всякой нежности. Он машинально берёт её за волосы на затылке, слегка сжимая шелковистые пряди. Она движется ритмично, наращивает темп, будто выполняет упражнение, отточенное до автоматизма. Вечер свадьбы уже остался позади: ослепительные вспышки камер, фальшивые улыбки, клятвы, которые звучат в его ушах как приговор. Он хочет забыть всё это как страшный сон. Именно поэтому сейчас он запирается с Асторией в своей спальне, чтобы сбросить напряжение, заглушить гул в голове, стереть из памяти образы, которые упорно всплывают. Но не получается. В сознании, против его воли, всплывает дерзкая ухмылка Грейнджер. Её глаза: тёмные, насмешливые, полные вызова. Её ноги… Чёрт возьми, почему на ней было такое платье? Короткое, облегающее, подчёркивающее каждый изгиб. Он снова видит, как она перекидывает ногу на ногу, как ткань чуть натягивается на бедре, как её пальцы небрежно касаются края юбки… Мысль об этом обжигает, заставляет стиснуть зубы. Драко резко поднимает Асторию, разворачивает к себе спиной и давит на поясницу, вынуждая лечь грудью на высокую кровать. Он входит в неё резко. Так, что Гринграсс вскрикивает, но он не обращает внимания. Он срывает злость не на неё, а на Грейнджер, на себя, на весь этот проклятый мир, где правила и обязательства душат. Движения его резкие, почти жестокие: он вбивается в податливое тело Астории в эгоистичной попытке достичь пика. Тишина спальни нарушается лишь тяжёлым дыханием, глухими шлепками их тел и редкими стонами Астории. Драко закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на настоящем, на тепле рядом, на ритме, который задаёт сам. Не заботясь об удовольствии Астории, он кончает и отстраняется, ощущая себя опустошенным. Астория поворачивается к нему, хочет что то сказать, но он лишь мотает головой: — Ложись спать. Она замирает на мгновение, затем молча кивает, наблюдая за тем, как он спешно покидает спальню, явно не собираясь возвращаться обратно…

***

Новость о женитьбе Люциуса Малфоя и Джейн Грейнджер молнией проносится по всему магическому миру. Первый рабочий день после выходных выдался для Гермионы испытанием. Она чувствует на себе косые взгляды и ловит приглушённые перешёптывания. Шёпот следует за ней по пятам. Клерки оборачиваются, переговариваются, тычут пальцем: кто-то с любопытством, кто-то с нескрываемым осуждением. Гермиона старательно игнорирует внимание, но внутри всё равно нарастает раздражение: липкое, навязчивое, от которого не так то просто отмахнуться. Заголовки в «Пророке» кричат от с первой полосы жирным шрифтом: «ДРАКО МАЛФОЙ ПОРОДНИЛСЯ С ГЕРМИОНОЙ ГРЕЙНДЖЕР» «У Драко Малфоя появилась сводная сестра?» «Золотая» девочка теперь будет жить в Малфой-мэноре?» Под заголовком фото: Люциус и Джейн у алтаря, а в углу крошечный снимок сидящих рядом Гермионы и Драко, явно сделанный тайком на свадьбе. Гермиона смотрит на газету, и в груди поднимается волна досады. Она не хочет быть частью этого. Ужасы прошедшей свадьбы родителей остались позади, но осадок не проходит. Она не отвечает на письма матери, которые та отправляла совой с помощью Люциуса. Она пока не готова на диалог. По крайней мере, пока не уляжется её собственная злость: острая, колючая, мешающая дышать полной грудью. Она следует к лифту, намеренно игнорируя взгляды и делая вид, будто это излишнее внимание вовсе её не тревожит. В лифте слишком много людей и кажется душнее, чем обычно. Кажется, воздух здесь пропитан осуждением её собственной персоны. Будто это она, а не её мать прыгнула в постель к бывшему пожирателю, позабыв о том, как те яростно ненавидели грязнокровок, и тем более маглов. Гермиона сжимает челюсть сильнее, ощущая, как злость снова возвращается к ней. Поймав пристальный взгляд одной из противных тёток, Гермиона ехидно ухмыляется и говорит: — Скажите честно, вы удивлены или расстроены тем, что получили не так много внимания от коллег, когда месяц назад все узнали, что ваш муж трахал секретаршу в подсобке? Женщина меняется в лице, становясь такой белой, что Гермиона уверена, что та вот-вот грохнется в обморок. Позади слышны смешки и возмущённые перешёптывания, но никто не спешит влезать в их диалог. — Да как ты… Нахалка! — наконец выдыхает та, отмерев от шока. Лифт дёргается и останавливается на нужном этаже. Гермиона усмехается и выходит в просторный холл отдела регулирования и контроля за магическими существами: вдоль стен тянутся стеллажи с папками, на стенах висят схемы миграций гиппогрифов и графики активности русалочьих стай. Знакомый запах пергамента, чернил и едва уловимый аромат драконьего корма действует успокаивающе. Работа. Вот что ей сейчас нужно. Плевать на этих мерзких сплетников. Она проходит мимо коллег, обмениваясь короткими кивками, и наконец добирается до своего стола. Аккуратно раскладывает бумаги, проверяет расписание на день и включается в рутину: отчёты о перемещениях фестралов, запросы на разрешение содержания акромантулов, жалобы от жителей деревень на проделки пикси… Работа действительно помогает отвлечься. Погрузившись в цифры и формулировки законов, Гермиона на время забывает о семейных проблемах. Но стоит сделать паузу, как мысли снова возвращаются к предстоящему переезду. Они с Роном наконец нашли небольшую квартиру. Не дворец, конечно, но своя крыша над головой — это уже победа. В Норе хорошо, гостеприимно, по-домашнему уютно… но слишком многолюдно. Бесконечные чаепития, шум, гам, непрошенные советы и внезапные визиты родни Уизли — остаться наедине с собой или с Роном удаётся редко. Теперь всё изменится. Отдельная гостиная, кухня, где можно готовить без очереди, спальня, в которую никто не постучится с криком: «Рон, ты опять съел мой йогурт?!» И главное тишина. Возможность подумать, выдохнуть, разобраться в себе. Разобраться в себе… Пожалуй, это то, что действительно тревожило её сейчас сильнее, чем свадьба матери. Мысль о том, что она находится не на своём месте тревожит её каждый день, и терпеть это больше нет смысла. Гермиона стоит возле двери кабинета министра магии Кингсли. Она смотрит на резную табличку с именем, сжимает и разжимает кулаки, глубоко вдыхает, и наконец решительно стучит. — Войдите, — раздаётся изнутри. Она открывает дверь и входит. Кингсли поднимает глаза от пергаментов, улыбается: — Гермиона? Привет. Что‑то случилось? — Я хочу уволиться, — заявляет она прямо, без предисловий. Кингсли хмурится и откладывает перо: — Уволиться? Присядь, пожалуйста. Она вздыхает, проходит в кабинет и садится на стул напротив министра. Тот внимательно смотрит на неё: в его взгляде нет раздражения, только искреннее недоумение. — А теперь расскажи, что произошло, — требует Кингсли, откладывая пергаменты в сторону. Гермиона опускает глаза, потом поднимает их и говорит твёрдо, но без вызова: — Это не то, чем я бы хотела заниматься. Эта работа… она больше не для меня. — Но у тебя отлично получается, — замечает Кингсли. — Ты наладила взаимодействие с кентаврами, убедила гоблинов пересмотреть соглашение по содержанию троллей в городских зонах, инициировала несколько важных законопроектов. Ты — один из лучших сотрудников отдела. Тебя не устраивает зарплата? Гермиона качает головой: — Дело не в деньгах. И не в том, что работа плохая. Она очень важна, я это понимаю. Но… — она делает паузу, подбирая слова. — Когда‑то я мечтала работать здесь. Гермиона хмыкает, вспоминая себя до войны. Наивная, полная энтузиазма, ещё не сломленная реальностью… — Но сейчас я другая. И мои цели изменились, – добавляет Грейнджер. Кингсли откидывается на спинку кресла, скрещивает пальцы: — Объясни. Что именно тебя не устраивает? Может, мы сможем что‑то изменить в твоих обязанностях? Перераспределить нагрузку? Дать новый проект? — Дело не в нагрузке, — Гермиона слегка улыбается. — Просто… я чувствую, что стою на месте. Каждый день — отчёты, согласования, переговоры, бумажки. Да, это важно для магического мира, но это не зажигает меня так, как раньше. Я хочу чего‑то другого. Чего‑то более… живого. — Живого? — переспрашивает Кингсли. — Я хочу в Аврорат, — прямо заявляет она. Кингсли вздыхает. Он слышал уже от неё подобное месяц назад, но не думал, что она снова захочет вернуться к этой теме. Министр откидывается на спинку кресла, внимательно смотрит на Гермиону: в её глазах он видит ту самую решимость, с которой она когда‑то бросалась в самые опасные приключения. — Гермиона… Эта работа достаточно… опасна. Ты же наверняка знаешь об этом от Гарри, — осторожно говорит он. — Знаю, — кивает та. — Именно поэтому хочу там работать. В чём проблема? Вы думаете, что я не справлюсь? Или что моих знаний недостаточно? Министр слегка улыбается. Не насмешливо, а скорее устало: — Нет, Гермиона. Я как раз уверен в обратном. С твоими мозгами явно не за преступниками бегать… Гермиона вскидывает бровь и хмыкает: — Вы только что буквально унизили всё управление мракоборцев. — Ты же поняла, что я имел в виду, — Кингсли закатывает глаза, но в голосе нет раздражения. — Я не сомневаюсь в твоих способностях. Но ты — редкий специалист. Ты умеешь договариваться, находить компромиссы, выстраивать системы. Авроры же… Они действуют иначе. Там нужны другие качества. — И какие же? — Гермиона слегка наклоняется вперёд. — Решительность? Выносливость? Умение быстро принимать решения в экстремальных ситуациях? Способность анализировать на ходу? Я владею всем этим. Плюс у меня есть боевой опыт. Пусть и не такой, как у Гарри, но он есть. Кингсли молчит несколько секунд, постукивает пальцами по столу. — Хорошо, — наконец говорит он. — Допустим, ты готова к рискам. Но подумай: ты уже добилась многого здесь. У тебя стабильная должность, уважение коллег, влияние. В Аврорате всё будет иначе: ночные дежурства, погони, постоянные угрозы. Ты готова оставить комфортную жизнь ради этого? — Комфортную? — Гермиона горько усмехается. — Вы называете комфортной работу, где я каждый день пишу отчёты, согласовываю регламенты и объясняю гоблинам, почему им нельзя держать троллей в центре Лондона? Мне нужно действовать. Видеть результат здесь и сейчас. Спасать кого‑то. Останавливать зло. Это то, к чему я всегда стремилась. Просто раньше я шла другим путём. Министр внимательно смотрит на неё, будто видит впервые. В его взгляде появляется уважение и лёгкая тревога. — Ты действительно этого хочешь? — уточняет он. — Да, — твёрдо отвечает Гермиона. — И я готова пройти любую проверку, сдать любые экзамены, чтобы доказать, что достойна. Кингсли кивает, медленно улыбается: — Хорошо. Я дам тебе шанс. Но с условиями. Во‑первых, ты пройдёшь полный курс подготовки авроров наравне со всеми. Никаких поблажек. Во‑вторых, первые полгода будешь работать под наставничеством опытного мракоборца. И в‑третьих… — он делает паузу, — Если через полгода ты поймёшь, что это не твоё, ты вернёшься на прежнюю должность. Договорились? Гермиона чувствует, как внутри всё ликует. Она встаёт и протягивает ему руку: — Договорились. Кингсли пожимает её руку: — Тогда завтра утром приходи в отдел кадров. Я распоряжусь, чтобы подготовили документы. И… Гермиона… Будь осторожна. — Обязательно, — улыбается она. — Спасибо, Кингсли. Она выходит из кабинета с лёгкой душой. Впервые за долгое время она чувствует, что идёт правильным путём. Не назад, а вперёд. Туда, где её ждут настоящие испытания. Туда, где она сможет быть полезной по‑настоящему…

***

Рон не поддерживает её решение. Она была готова к этому. В глубине души понимала, что он отреагирует именно так, но всё же не ожидала такой острой реакции. — Ты в своём уме, Гермиона? Это опасно! — Рон резко встаёт из‑за стола, стул скрипит по полу. — Чёрт возьми, Джинни всегда так волнуется, когда Гарри уходит на задания. Эти ночные дежурства… Для чего это? Ты ведь… не свободная девушка, Гермиона. Зачем тебе так рисковать? Гермиона сжимает кулаки, но старается говорить спокойно: — Потому что это то, чем я хочу заниматься, Рональд. И я не хочу больше обсуждать это. Она разворачивается и уходит в ванную комнату, игнорируя выкрики Уизли, доносящиеся из гостиной. Ей просто нужно побыть одной, перевести дух, собраться с мыслями, укрыться от этого напора, от его беспокойства, которое сейчас ощущается как давление. Закрыв дверь, она садится на край ванны и достаёт из ящика сигареты: те самые ментоловые, к которым уже привыкла. Зажигает одну заклинанием, делает затяжку и выпускает дым. Она прекрасно понимает, что Рон взбесится, если узнает, что она курит: особенно здесь, в их новой квартире. Но какое ей сейчас дело до этого? Сигарета дрожит в пальцах. Гермиона смотрит на дым, который рассеивается в воздухе, и впервые за долгое время честно признаётся самой себе: она выбрала работу в Аврорате не просто так. Возможно, ей хочется этого риска. Возможно, втайне она мечтает получить травму или быть убитой. Она хмыкает, затягивается снова. Так оно и есть. Ведь внутри она давно мертва. Не в буквальном смысле, конечно. Тело живёт, дышит, двигается. Но та Гермиона, которая верила, что мир можно исправить книгами, законами и дипломатией, — она умерла. Аврораты не планируют, а действуют. Они не согласовывают, а спасают. Они не ждут разрешения — они бросаются в бой. И именно это ей сейчас нужно: опасность, адреналин, ощущение, что каждое решение имеет значение здесь и сейчас. Она тушит сигарету о край пепельницы, которую прячет под раковиной, и смотрит на своё отражение в зеркале. Тёмные круги под глазами, напряжённый взгляд, спутанные волосы. Когда она в последний раз спала нормально? Она не помнит. Дверь слегка подрагивает: Рон пытается открыть её, но Гермиона наложила несложное запирающее заклинание. — Гермиона, открой! — его голос звучит уже не так агрессивно, скорее умоляюще. — Давай поговорим нормально. Я просто… я боюсь за тебя. Она молчит. В груди что‑то сжимается. Это не злость, а усталость. Усталость от того, что её не понимают. От того, что ей приходится выбирать между тем, чего хочет она, и тем, чего от неё ждут. — Я знаю, что ты боишься, — наконец говорит она, не оборачиваясь. — Но я больше не могу жить так, как раньше. Мне нужно это. Я хочу этого. За дверью тишина. Она встаёт, ополаскивает лицо холодной водой и снимает запирающее заклинание. Дверь открывается, но Рон продолжает стоять на пороге: встревоженный, взлохмаченный, с глазами, полными беспокойства. — Ладно, — говорит она, глядя ему в глаза. — Давай поговорим. Но учти, что я уже приняла решение. И я его не изменю. Рон вздыхает, проводит рукой по волосам. Он не согласен. Он всё ещё боится. Но видит её решимость и понимает, что спорить бесполезно. — Хорошо, — наконец произносит он. — Но обещай мне одну вещь. — Какую? — Что ты будешь осторожна. Гермиона слабо улыбается и обнимает его: — Обещаю. Но про себя она думает: Осторожность — это не про Аврорат. И, кажется, уже не про неё...