Часть 9

Малфой с нарочитой небрежностью открывает бутылку огневиски, ловко разливая янтарную жидкость по бокалам. Его движения резкие, почти агрессивные, будто сам процесс наливания алкоголя помогает ему сдерживать раздражение. Блейз не отрывает от него пристального взгляда: в его глазах читается смесь любопытства и упрямства, словно он готовится к длительной осаде.    — Ты спас Грейнджер, — произносит Забини медленно, словно пробует эту фразу на вкус. Его голос тягуч, как мёд, но в нём чувствуется наживка. Он явно хочет вытрясти из Драко побольше подробностей.    — О, Забини, катись-ка ты на хер, — фыркает Малфой, с особой яростью суя бокал в руку Блейза. Движение выходит театральным, почти оскорбительным, будто этот бокал — единственный щит между ним и назойливыми вопросами.    Затем Драко заваливается на диван в своей гостиной, расслабленно откидываясь на спинку и закидывая одну ногу на другую. Его поза кричит: «Разговор окончен». Но Блейз не унимается. Его глаза блестят азартом охотника, который почуял добычу.    — Нет, я хочу знать подробности! — настаивает он, почти подпрыгивая от нетерпения. — Вы на главной странице «Пророка», весь магический мир буквально только и говорит об этом, и… знаешь, даже обидно, что я узнал об этом из газет.    Малфой издаёт короткий, циничный смешок, но его взгляд остаётся холодным.    — Аврорам нельзя болтать о заданиях, — бросает он, словно это исчерпывающее объяснение.    — Это не было заданием, — хмурится Блейз, доставая газету из внутреннего кармана своей куртки. Он разворачивает бумагу, будто это не обычная газета, а ценный свиток с древними пророчествами. Драко закатывает глаза так выразительно, что становится ясно: этот разговор ему смертельно надоел.    — Это было дежурство, — усмехается Блейз, бегая взглядом по статье, которую он уже, кажется, выучил наизусть. Его голос становится вкрадчивым, почти шепотом: — Как мило, вы провели ночь вместе…   В воздухе повисает тяжёлая пауза. Слова Блейза повисают между ними, как невидимая петля, затягивающаяся на шее Драко.    Он сжимает бокал с огневиски так сильно, что костяшки пальцев белеют. Его взгляд становится острым, почти ядовитым — он буквально сверлит Блейза, словно тот совершил непростительную ошибку, задавая свои вопросы.    — Это лишь работа, Забини, — цедит Малфой сквозь зубы, подчёркивая каждое слово. Его голос холоден, как декабрьский ветер, и в нём слышится явное раздражение. — Я выполнял свои обязанности, и у меня не было выбора. Это не какая-то героическая сага, о которой ты мечтаешь. Просто… рутина.    Он делает глоток огневиски, но даже алкоголь не смягчает его настроения.    — Рутина? — Блейз приподнимает бровь, явно не убеждённый. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени, и смотрит на друга с насмешливым интересом. — Тогда почему «Пророк» называет это «драматическим спасением» с намёком на что-то большее?    Малфой стискивает челюсти, его ноздри раздуваются от сдерживаемого гнева. Он бросает на Блейза взгляд, который, кажется, способен прожечь в нём дыру.    — Это искажение фактов, — отрезает Драко. — Репортёры всегда преувеличивают. Я просто сделал то, что должен был. Если бы там оказался кто-то другой — я бы поступил так же.    Он резко встаёт с дивана, делая несколько шагов по комнате, будто пытаясь унять внутреннее напряжение. Его шаги звучат глухо, отдаваясь эхом в тишине гостиной.    — Пойми, Забини, — Малфой останавливается у камина, его голос звучит жёстко, почти зло. — Я не герой. Я не спасаю людей ради славы или каких-то там чувств. Это была моя работа, и точка.    Блейз медленно кивает, будто взвешивая слова друга. В его глазах всё ещё читается недоверие, но он чувствует, как напряжён Драко. Забини делает глоток огневиски, задумчиво глядя на янтарную жидкость в бокале.    — Ладно, допустим, — наконец произносит он, поднимая руку в жесте примирения. — Но ты не можешь отрицать, что между вами с Грейнджер что-то изменилось…   — Ничего не изменилось, — рявкает Малфой, резко оборачиваясь. Его глаза метают молнии. — Это всё ещё Грейнджер — та самая заноза в заднице, которая раздражает меня с первого курса. И я всё ещё Драко Малфой — тот самый, кто терпеть её не может. Ясно?    Он снова опускается на диван, но теперь его поза напряжённая, скованная. Блейз лишь коротко кивает, понимая, что развивать эту тему дальше не стоит.    — Какого чёрта эта заучка вообще решила стать аврором? — решает перевести тему Блейз, небрежно потягивая огневиски. Его голос звучит легко, почти шутливо, но в глазах мелькает интерес: он явно ждёт реакции Драко.    — Не знаю. Может, ей стало скучно перебирать свои бумажки в департаменте? В любом случае она абсолютно бездарна, — выплёвывает Малфой, словно эти слова оставляют горький привкус на языке. Его тон резкий, почти агрессивный, будто он пытается убедить не столько Блейза, сколько самого себя.    — Так скажи об этом начальству, — пожимает плечами Блейз, с беззаботностью откидываясь на спинку кресла. Он явно наслаждается этим диалогом, словно наблюдает за боксёрским поединком, где противником Драко выступает его собственная гордость.   Драко сверлит его взглядом, прищурившись. В его глазах мелькает внутренняя борьба: он обдумывает свои собственные слова, перебирает их, как карты в колоде, пытаясь найти нужную комбинацию.    Считал ли он Грейнджер бездарной? Да. Громко, уверенно, без колебаний произносил это про себя сотни раз. Но была ли она такой на самом деле? Нет.    Эта мысль пронзает его, как ледяная игла. Он лгал, и лгал не только Блейзу и Грейнджер, но и самому себе. Признать, что Грейнджер была сильной — это слишком даже для него. Это означало бы признать, что мир не укладывается в его чёткие рамки, что правила, которые он сам для себя установил, вдруг дали трещину.    Конечно, он был сильнее её в мастерстве, в опыте, в скорости, в принятии решений. Хитрее в игре словами, в умении читать между строк. Но для новобранца она была… поразительно талантлива.    Её сила проявлялась не в пафосных заклинаниях и не в браваде. Она была в точности движений, в хладнокровии под огнём, в способности мгновенно анализировать ситуацию и находить решение там, где другие замирали в растерянности. Физически она могла не сравниться с закалёнными аврорами, но её упорство компенсировало любую слабость. А ум… её ум был её главным оружием. Острое, как бритва, мышление, память, способная удерживать сотни деталей, логика, не знающая пощады…   Драко сжимает бокал и фыркает. Он не привык признавать чужие достоинства — особенно если они принадлежали Гермионе Грейнджер. Но отрицать правду становилось всё сложнее. И это раздражало его больше всего…  

***

  Гермиона просыпается с тяжёлой головой: последствия ночного дежурства дают о себе знать. Она ещё не успевает собраться с мыслями, как в спальню врывается Рон, размахивая свежей газетой «Ежедневного пророка». Его лицо раскраснелось от возмущения, а глаза горят негодованием.    — Блядство, — фыркает Гермиона, увидев заголовок на первой полосе. Её и без того болевшая голова начинает трещать с новой силой, словно кто‑то запустил в висках отбойный молоток.    — Когда ты собиралась рассказать мне о том, что тебя чуть не убили?! — почти кричит Рон, тыча газетой ей прямо в лицо. Бумага шуршит, угрожающе шелестит, будто сама обвиняет её в молчании.    Гермиона морщится не столько от крика, сколько от того, как искажена правда на страницах газеты. На фото она выглядит измождённой и едва стоящей на ногах, хотя на самом деле была в сознании и могла передвигаться сама.    — Рон, пожалуйста, не начинай. Там всё утрировано. Я не была при смерти, — она пытается говорить спокойно, но голос всё равно звучит устало и раздражённо. — Это было обычное дежурство, на нас напали, но всё обошлось.    — Тогда какого чёрта ты не рассказала мне, что на вас напали? — Рон не унимается. Он бросает газету на кровать, и та разворачивается, снова демонстрируя провокационный заголовок: «Драко Малфой спас Гермиону Грейнджер: неожиданное партнёрство или нечто большее?»   Гермиона стискивает зубы, стараясь сдержать вспышку раздражения.    — Потому что не хотела тебя пугать, — отвечает она, поднимая взгляд. — Всё произошло быстро, но мы справились, я в порядке. Это не стоило всей этой шумихи.    — Не стоило?! — Рон делает шаг вперёд, его голос дрожит от эмоций. — Гермиона, ты понимаешь, что я бы волновался в любом случае? Лучше узнать правду от тебя, чем узнавать её через газету! — он снова тычет пальцем в заголовок. — И почему, позволь узнать, рядом с тобой всё время оказывается Малфой?    Гермиона вздыхает, проводит рукой по спутанным волосам. Ей не хочется сейчас обсуждать Малфоя, особенно после того, как он действительно спас её прошлой ночью.    — Потому что он мой наставник, Рон, — говорит она твёрдо, но мягко. — Нас поставили в пару. И он сделал то, что должен был сделать любой аврор на его месте.    Рон хмурится, скрещивает руки на груди. Он явно хочет сказать что‑то ещё, но видит, как устала Гермиона: тёмные круги под глазами, бледность, напряжение в плечах. Его гнев понемногу утихает, уступая место беспокойству.    — Ладно, — произносит он чуть тише. — Но в следующий раз, пожалуйста… просто расскажи мне сразу. Даже если ничего серьёзного. Я хочу знать всё.    Гермиона кивает, чувствуя укол вины. Она подходит к Рону и осторожно обнимает его.    — Хорошо, — шепчет она. — Обещаю.    Рон обнимает её в ответ, слегка поглаживая по спине. На мгновение воцаряется тишина: только тиканье часов и далёкий гул магического Лондона за окном.    После завтрака Гермиона остаётся на кухне под предлогом небольшой уборки. На самом деле ей требуется уединение, чтобы разложить по полочкам события прошлой ночи. Сев на стул, она трёт виски: головная боль всё ещё даёт о себе знать. Перед глазами вновь прокручивается сцена в тёмном переулке: вспышки заклинаний, ощущение смертельной опасности и Малфой, который спас её.  Гермиона хмурится, пытаясь подавить укол благодарности — тот тут же растворяется в волне раздражения. Она убеждает себя, что Малфой просто выполнил свои обязанности: любой аврор поступил бы так же. Но упрямый внутренний голос напоминает: не каждый успел бы среагировать настолько быстро. Она действительно не заметила угрозу вовремя, а он заметил раньше.    Её злит многое. Злит его последующее поведение — это привычное снисхождение, будто она неопытный новичок, не осознающий реальной опасности. Злит газетная статья, выставившая её беспомощной жертвой, а его — благородным спасителем. И больше всего злит собственная благодарность: признавать её перед Малфоем кажется каким‑то предательством по отношению к самой себе.    Гермиона вынуждена признать: Малфой — хороший аврор. Он быстр, внимателен, умеет просчитывать ситуацию на несколько шагов вперёд. В тот момент он действительно помог ей избежать серьёзной опасности — отрицать это бессмысленно.    Но это профессиональное признание никак не влияет на её отношение к нему как к человеку. Он остаётся тем же Малфоем — надменным, самовлюблённым, привыкшим считать себя центром вселенной. Его компетентность в работе не стирает всех прошлых обид и не меняет её неприязни к его манере общения, высокомерным ухмылкам и вечному стремлению подчеркнуть своё превосходство.    Глубоко вздохнув, Гермиона проводит рукой по волосам и принимает решение. Она будет относиться к нему исключительно как к напарнику. Признавать его профессионализм — да. Учитывать его навыки в совместных операциях — безусловно. Но позволять каким‑либо эпизодам, даже спасению жизни, менять её принципиальное отношение — ни в коем случае.   

***

 

Гермиона и Малфой сталкиваются на следующий день на полигоне для тренировок. Она уже разминается у края площадки, отрабатывает быстрые комбинации заклинаний. Он появляется с противоположной стороны, в привычной расслабленной, но уверенной походке, с волшебной палочкой в руке и выражением лёгкого презрения на лице. Их взгляды пересекаются, и оба тут же морщатся, будто наткнулись на что‑то неприятное.    — О, Грейнджер, — тянет Драко, лениво растягивая буквы. — Смотрю, ты теперь звезда «Пророка». Даже читать противно.    — В отличие от тебя, Малфой, я не стремлюсь попасть на обложку, — отрезает Гермиона.     — Да ладно тебе, — он усмехается, но в голосе слышится раздражение. — Весь отдел только и говорит, что о твоём «героическом спасении».   Гермиона резко останавливается и разворачивается к нему, глаза сверкают гневом.    — А ты, значит, решил сыграть благородного рыцаря? — её голос звучит холодно и язвительно. — Как мило. Только не надо делать вид, что ты бросился меня спасать из добрых побуждений. Мы оба знаем, что ты просто выполнял свою работу.    — И что с того? — Драко пожимает плечами, но его взгляд становится жёстче. — Ты могла хотя бы сказать «спасибо», а не строить из себя неприступную крепость.    — Спасибо? — Гермиона фыркает, её пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. — Спасибо за то, что ты оказался рядом? Или за то, что теперь весь магический мир считает, будто я беспомощна без тебя?    Малфой на мгновение теряет самообладание: его губы сжимаются в тонкую линию.    — Беспомощна? — он делает шаг вперёд, понижая голос. — Если бы я не среагировал, ты бы сейчас не стояла здесь и не язвила.    — Мы работаем в команде, Малфой, и каждый из нас вносит вклад. Не преувеличивай значение своего поступка.   На несколько секунд повисает тяжёлое молчание. Оба тяжело дышат, сверля друг друга взглядами. Вокруг них незаметно замедляется движение: другие стажёры бросают любопытные взгляды, но предпочитают не вмешиваться.    Наконец Драко отступает в сторону.    — Как скажешь, Грейнджер, — его голос звучит ровно, но в нём чувствуется скрытая злость. — Только в следующий раз постарайся взять себя в руки и не умереть в первые же минуты после нападения.   Гермиона хмыкает, скрещивает руки на груди и смотрит на него с нарочитой насмешкой: — Может, напомнить тебе о том, как ты растерялся с тем беглым Пожирателем? Только почему-то никто не писал о том, что я спасла твою задницу в тот день! Малфой на мгновение замирает, потом откидывает голову назад и усмехается: — О, так тебе обидно, что о твоём подвиге не написали ни строчки? Хочешь, я свяжусь со Скитер — она наклепает ещё одну статейку? С заголовком на первой полосе и даже твоей фотографией. — Обойдусь, — фыркает Гермиона и уходит в противоположную сторону.   Малфой смотрит ей вслед, стискивая зубы. Уголок его рта дёргается в кривой усмешке.    — Стерва, — бормочет он себе под нос.