Часть 11

Драко поднимается с постели с нарочитой неторопливостью, будто каждый его жест — это вызов. Он натягивает штаны, не утруждая себя поисками рубашки, и его мускулистая спина на мгновение оказывается в полном распоряжении Астории. Она не спешит покидать его спальню, её взгляд жаден, почти голоден. Она скользит глазами по контурам его плеч, по напряжённым мышцам, по шрамам, которые кажутся ей частью его опасной притягательности.    — Тебе пора, — бросает Малфой, кидая на неё короткий, ледяной взгляд через плечо. В его тоне нет ни тепла, ни сожаления — только жёсткая констатация факта.    Астория надувает губы, её лицо искажается обидой, почти детской. Она замирает на мгновение, будто надеясь, что он передумает, но, не дождавшись отклика, с медлительностью приподнимается на постели. Одеяло скользит по её плечам, обнажая ключицы и часть груди, но сейчас этот жест не соблазняет Драко.    — Почему я не могу остаться? — её голос дрожит, в нём смешиваются уязвлённость и вызов. Она знает правила игры, но сегодня ей хочется их нарушить.    — Ты снова хочешь обсудить это? — вздыхает Малфой, и в этом вздохе слышится усталость, почти раздражение. Он подходит к окну, будто ищет спасения, и сцепляет руки за спиной.    — Я… да, — Астория кусает губу, её голос становится тише. Она прикрывает обнажённое тело одеялом, будто вдруг осознав свою уязвимость. — Я хочу знать. Мои родители постоянно спрашивают, что у нас с тобой, но… что я могу им ответить? Что мы просто трахаемся?   В комнате повисает тяжёлая пауза. Слова Астории повисают в воздухе, как упрек, как невысказанная претензия. Она ждёт ответа, будто от него зависит её будущее.    — Ты можешь ответить так… или сказать, чтобы они прекратили лезть в твою жизнь, — фыркает Малфой, не оборачиваясь. Его голос резок, как пощёчина. — Я не раз говорил тебе, что ты можешь уйти, если тебя не устраивает такой формат отношений. Я не держу.    Его слова действуют как холодный душ. Астория сжимает одеяло крепче, будто оно может защитить её от этой правды. В её глазах мелькает боль, смешанная с гневом, но она молчит, понимая, что любые возражения будут бесполезны. Драко Малфой никогда не меняет своих решений. И это, пожалуй, самое страшное.   В глазах Астории мелькает мучительная нерешительность. Ей так хочется задать тот самый вопрос, который жжёт изнутри, как незаживающая рана: «Ты меня любишь?» Но она отчётливо понимает: его ответ может стать кинжалом, вонзённым прямо в сердце.    С трудом сглотнув ком в горле, она поджимает губы и молча поднимается с постели. Движения становятся механическими, почти автоматическими: она быстро натягивает одежду, будто пытаясь укутаться не только в ткани, но и в защитную оболочку из равнодушия. Каждая пуговица, которую она застёгивает, кажется, символизирует очередную закрытую дверь к её чувствам.    Подойдя к Драко, который всё ещё стоит у окна, погружённый в свои мысли, Астория ловит себя на мысли, как контрастирует его холодная поза с бурей, бушующей в её душе. Он не оборачивается, лишь чуть напрягается, почувствовав её приближение.    — Спасибо за вечер, — произносит она нарочито ровным тоном, старательно стирая с лица следы обиды и грусти. Она знает, что это не поможет. Знает, что слова — лишь тонкая завеса, не способная скрыть правду.    Пальцы едва заметно дрожат, когда она касается его плеча. Этот жест последний всплеск нежности, отчаянная попытка зацепиться за что-то настоящее в их зыбких отношениях. Астория оставляет лёгкий поцелуй на его щеке: такой мимолётный, будто боится обжечься.    Затем она делает шаг назад. Ещё один. И ещё. Каждый шаг отдаляет её не только физически, но и эмоционально. У самой двери она на мгновение замирает, не в силах побороть искушение и оборачивается. В последний раз смотрит на его профиль, на твёрдую линию челюсти, на руки, сцепленные за спиной. Наконец, она исчезает в гостиной, а спустя несколько секунд — в вихре зелёных искр камина.    Драко остаётся один. Он по-прежнему сканирует взглядом тёмный город за окном, но теперь этот пейзаж идеально отражает его внутреннее состояние: мрачно, серо и тоскливо. Силуэты зданий расплываются перед глазами, будто растворяясь в вязкой пелене одиночества. Холодный свет луны едва пробивается сквозь тучи, освещая его лицо бледным, почти призрачным сиянием.    Драко морщится. В голове сама собой всплывает мысль: да, Астория бывает надоедливой. Слишком болтливой: её голос, поначалу приятный, через пару часов начинает казаться ему назойливым жужжанием мухи у уха. Она засыпает его вопросами, комментирует каждый его жест, делится мельчайшими деталями своего дня…   «Оставаться с ней на ночь — это испытание», — думает он, нервно потирая переносицу. Её смех, её лёгкие прикосновения, её попытки «согреть» его разговорами о будущем… Всё это давит на него, как тяжёлое одеяло, не дающее дышать. Драко привык к тишине, к холодной пустоте вокруг — она стала его союзником, его щитом. А Астория ломает этот щит, лезет в его личное пространство, словно пытаясь разгадывать его, как какой-то древний свиток.    Но есть ещё одна причина, о которой он не говорит никому. Причина, которую он прячет даже от самого себя. Кошмары. Они преследуют его, как надоедливая тень, не давая покоя ночью. Эти кошмары — не просто сны. Это живая, пульсирующая боль, которая выворачивает душу наизнанку.    Он часто просыпается посреди ночи, насквозь промокший от пота, с немым криком на губах. Сердце колотится так, будто готово вырваться из груди. Перед глазами картины, от которых хочется выть от бессилия: кровавая бойня, обрывки заклинаний, летящих со всех сторон; запах гари и железа, пропитавший воздух; крики из подвала Мэнора — крики, которые он никогда не сможет забыть; холодное лицо Лорда, его алые глаза, в которых нет ни капли милосердия; ощущение тёмной сущности, оплетающей его, как ядовитый плющ, когда Лорд приближался…   Эти кошмары как заноза в сердце, которую нельзя вытащить. Они возвращаются снова и снова, словно не хотят отпускать его из своих лап. После окончания войны они стали его постоянной спутницей, мрачной тенью, которая шепчет ему на ухо: «Ты не ушёл. Ты всё ещё там. Ты всё ещё принадлежишь ему».    Драко стискивает зубы, пытаясь отогнать эти мысли. Он знает, что Астория заметит его состояние, если он останется с ней на ночь. Заметит дрожащие руки, бледность, холодные капли пота на лбу. Поймёт, что с ним что-то не так. А он не может позволить себе такую слабость. Не может показать ей или кому-либо ещё свою уязвимость, свою боль, свои страхи.    Поэтому он предпочитает ночевать в одиночестве. В холодной тишине своей спальни, где единственными звуками являются стук его сердца и шелест простыней. Здесь он может бороться со своими демонами наедине, без свидетелей. Здесь он всё ещё контролирует ситуацию. По крайней мере, так ему кажется…  

***

  Солнечные лучи едва пробиваются сквозь тяжёлые шторы, вырисовывая на полу тонкие золотистые линии. Драко просыпается ровно в пять утра — привычка, выработанная годами. Он двигается механически, почти без мыслей: встаёт с постели и направляется в ванную.    Холодный душ отрезвляет. Вода бьёт по коже жёсткими струями, заставляя мышцы напрягаться, а разум ненадолго проясняться. Но это лишь иллюзия контроля. Как только Драко выходит из ванной, ощущение внутренней пустоты возвращается, словно тёмная волна, готовая захлестнуть с головой.    Он идёт на кухню. Его взгляд невольно задерживается на массивном шкафу, который больше похож на арсенал алхимика. Полки плотно уставлены пузырьками из тёмного стекла: десятки, если не сотни. Каждый подписан аккуратным почерком, но смысл надписей давно перестал иметь значение. Здесь хранятся его временные спасители. «Зелье для веселья».    Драко открывает шкаф и, не раздумывая, достаёт один из пузырьков. Стекло холодное на ощупь, этикетка давно стерлась. Откупоривает пробку зубами: отработанное движение, лишённое эмоций. Жидкость внутри тёмная, почти чёрная, с лёгким мерцанием, будто в ней заключены осколки ночи.    Он опрокидывает пузырёк, позволяя зелью хлынуть в горло. Горький вкус обжигает язык, заставляет лицо скривиться в непроизвольной гримасе. Но уже через несколько секунд происходит превращение. Тяжёлые мысли, словно свинцовые цепи, начинают растворяться. Давление в груди ослабевает. Мир вокруг теряет серые оттенки, становится чуть ярче, чуть терпимее.    Лёгкость. Это первое ощущение. Словно с плеч сняли невидимый груз, который он носил годами. Затем приходит иллюзия нормальности — ощущение того, что всё в порядке. Что кошмары прошлой ночи были лишь сном, что ему ничего не угрожает, что день впереди не принесёт новых потрясений.    Драко опирается на столешницу, позволяя себе несколько мгновений просто дышать. Он не помнит, сколько времени сидит на этих зельях. Кажется, очень давно. Они разработаны специально для людей с проблемами психики — средство временной анестезии для тех, кто не может справиться с собственной головой. Но в магическом мире они стали популярны среди молодёжи — их используют на вечеринках, чтобы быть весёлым, беззаботным, не думать о проблемах.    Для Драко это не развлечение. Это способ выжить. Способ добраться до министерства, провести день, не сорвавшись, не выдав свою хрупкость. Способ вернуться домой вечером, не сойдя с ума от собственных демонов. Он знает, что это зависимость. Знает, что рано или поздно придётся столкнуться с последствиями. Но пока… пока эти пузырьки — его единственная опора. И он не готов отказаться от них. Не сейчас.  

***

  Драко выходит на полигон ранним утром: воздух ещё свежий, пропитанный запахом влажной земли и далёких цветов. Он замечает силуэт Гермионы почти сразу: она стоит у дальней стены площадки, жадно затягивается сигаретным дымом и смотрит куда‑то вдаль, словно пытается разглядеть в горизонте ответы на свои вопросы. Её поза расслаблена, но в линии плеч читается напряжение, будто она держит внутри бурю, которую не готова выпустить наружу.    Он подходит бесшумно, но она чувствует его присутствие и оборачивается. Её взгляд чуть щурится, когда она оглядывает его лицо: от чётких линий скул до холодных серых глаз. На секунду Драко кажется, будто она могла увидеть его слабость, прочесть что‑то за безупречным фасадом, узнать, что он мучается от ночных кошмаров. Но нет — это невозможно. Он выглядит идеально: осанка прямая, волосы аккуратно уложены, мантия безупречна, словно война не переломала его психику, лишив возможности на нормальное будущее.    — Оговорённый нами срок давно прошёл, — говорит Малфой, останавливаясь в нескольких шагах от неё. Его голос звучит ровно, без эмоций, как и положено аврору.    — И каков твой вердикт? — спрашивает она после очередной затяжки, а затем взмахом палочки растворяет сигарету в воздухе: та исчезает без следа, лишь лёгкий дымок вьётся ещё мгновение. — Пойдёшь и попросишь себе другого стажёра?    — У тебя последний шанс доказать мне, что ты не безнадёжна, — отвечает он, чуть склонив голову. В его тоне нет жестокости, только холодная, трезвая оценка. — Как насчёт магловского боя?    Гермиона поднимает брови, в её глазах мелькает искра любопытства, смешанного с вызовом.    — Предлагаешь драться без палочек?    — Да, — кивает Малфой, доставая свою палочку и мастерски прокручивая её между пальцев. Движение отточенное, почти инстинктивное. — В бою всякое бывает. Палочка может вылететь из руки, противник может оказаться сильнее. Ты должна уметь защитить себя и обезвредить его голыми руками. Это базовый навык, и если ты не освоишь его, то рискуешь в самый неподходящий момент остаться безоружной.    Гермиона хмыкает, но в её улыбке проскальзывает азарт. Она достаёт свою палочку, демонстративно отбрасывает её на землю, и делает шаг вперёд.    — Ну, давай, — соглашается она, расправляя плечи.    Драко усмехается. Впервые за долгое время на его лице появляется что‑то, отдалённо напоминающее искреннюю улыбку.    — Готов поспорить, ты удивишься.    Он делает шаг навстречу, принимает боевую стойку: ноги на ширине плеч, руки слегка согнуты, взгляд сосредоточен. Гермиона копирует его позу, её глаза горят азартом.    — Правила? — спрашивает она.    — Никаких, — бросает он.    — Договорились, — кивает Гермиона.    Они замирают на мгновение, оценивая друг друга. Воздух между ними будто сгущается от напряжения. Но не враждебного, а какого‑то иного, нового. Затем Драко резко делает выпад вперёд, пытаясь захватить её руку, но Гермиона ловко уворачивается, отскакивает в сторону и тут же контратакует, целясь в плечо. Он блокирует удар, но её скорость удивляет его: она явно тренировалась раньше.    — Неплохо, — бросает он, отступая на шаг.    Гермиона не отвечает, снова бросаясь в атаку. Они начинают активно драться: движения резкие, расчётливые, каждый ищет слабое место в защите другого. Гермиона двигается стремительно, её шаги лёгкие и точные, она уворачивается от ударов Драко с почти кошачьей ловкостью. Он же действует мощно, с напором, пытаясь задавить её силой и опытом.    В один из моментов Гермионе удаётся провести неожиданный манёвр: она делает ложный выпад влево, а затем резко разворачивается и бьёт Драко в область губы. Удар точный, сильный: у него тут же выступает кровь, тонкая струйка стекает по подбородку. Драко на мгновение замирает, но тут же сжимает зубы, игнорируя боль. В его глазах вспыхивает злость не столько от физического дискомфорта, сколько от осознания, что девчонка оказалась быстрее.    — Возможно, всё дело в том, что ты росла в магловской семье? — бросает он, пытаясь задеть её словами, пока они вновь расходятся на пару шагов, оценивая друг друга.    Гермиона ловко уходит от очередного удара: её тело изгибается в немыслимом повороте, и она тут же контратакует.    — Или в том, что ты просто никто без волшебной палочки, — хмыкает она, и в тот же миг её кулак врезается в плечо Драко.    Он почти рычит от ярости, но усилием воли берёт себя в руки. В глазах мелькает холодный расчёт: он анализирует её стиль, замечает закономерность в движениях. И вот — момент уловлен: Драко резко перехватывает её запястье, разворачивает Гермиону и жёстко, уверенно вжимает спиной в стену полигона.    Гермиона выдыхает — это не крик боли, а скорее вздох поражения. Она пытается вырваться, но хватка Драко железная, движения выверенные. Он не просто держит её, он демонстрирует превосходство.    — Что теперь ты будешь делать? — спрашивает он, не давая ей возможности сдвинуться. Его голос звучит низко, почти шёпотом, но в нём слышится сталь.    Драко усмехается и обхватывает её горло рукой, вжимая в стену сильнее. Давление не смертельное, но ощутимое — Гермиона чувствует, как воздуха катастрофически не хватает. Её пальцы инстинктивно впиваются в его предплечье, она пытается ослабить хватку, но безуспешно.    — Ты в ловушке, — шепчет он, наблюдая за её тщетными попытками вырваться. Его глаза пристально следят за выражением её лица: за тем, как меняется взгляд, как на мгновение в нём мелькает что‑то похожее на страх. — Считай, что уже мертва.    На секунду повисает тишина, которую нарушает их прерывистое дыхание. Воздух между ними кажется натянутым, как струна, готовой лопнуть от малейшего движения. Драко крепко вжимает Гермиону в холодную стену, его ладонь чуть сжимает её горло, уже не причиняя боли, но чётко обозначая своё превосходство.    Гермиона чувствует, как бешено колотится сердце то ли от адреналина после боя, то ли от близости Малфоя. Её спина вдавлена в шероховатую поверхность стены, руки бессильно упираются в его предплечье, будто пытаясь оттолкнуть, но она знает: это бесполезно. Он сильнее, быстрее, и сейчас полностью контролирует ситуацию.    Его лицо всего в нескольких сантиметрах от её лица. Слишком близко, чтобы сохранять хладнокровие. Серые глаза Драко сверкают холодным огнём, изучая её, будто пытаясь прочесть мысли. Гермиона невольно задерживает дыхание, чувствуя запах его парфюма, смешанный с потом и металлическим привкусом крови из рассечённой губы.    Она ловит себя на мысли, что никогда прежде не видела его таким. Это пугает и одновременно будоражит. Гермиона пытается сохранить невозмутимость, но губы предательски дрожат, а зрачки расширяются, выдавая волнение.    Малфой замечает это. Его губы изгибаются в полуулыбке. Но не насмешливой, а почти… восхищённой? Он чуть ослабляет хватку, но не отпускает, будто наслаждаясь этим моментом абсолютного контроля.    В этом близком расстоянии Гермиона предстаёт перед ним совсем иной: не просто стажёркой, не упрямой гриффиндоркой, а живой, уязвимой и поразительно упрямой.    Он замечает, как трепещут её ресницы, как в глазах мелькает смесь вызова и… чего-то ещё — возможно, страха. Её зрачки расширены, отражают холодный свет полигона, и в этом взгляде Драко чудится что-то первобытное, почти гипнотическое. Он ловит себя на мысли, что никогда прежде не разглядывал её так пристально.    Её кожа смуглая: на щеках проступает лёгкий румянец от напряжения, а на шее пульсирует жилка, выдавая волнение. Драко ощущает жар её тела даже через ткань, и это тепло странным образом контрастирует с прохладой каменной стены за её спиной. Он невольно фиксирует, как её грудь едва заметно вздымается в такт прерывистому дыханию.     Выбившиеся из хвоста кудрявые пряди обрамляют её лицо, прилипают к вспотевшему лбу. Эти непослушные локоны кажутся ему неожиданно странными. Они совсем не вписываются в образ «железной Гермионы Грейнджер».    Он изучает линии её лица: острый подбородок, чуть вздёрнутый нос, полные губы, которые она нервно прикусывает. Эта привычка всегда раздражала его, но сейчас в ней есть что-то обезоруживающее. Драко понимает, что слишком долго задерживает взгляд, и это осознание прошивает его разрядом электричества.    Секунды тянутся, как вязкая патока. Время будто замирает, превращая спарринг в нечто большее — в игру воли, в противостояние не только тел, но и характеров. И в этой игре нет победителей. Только двое, застывшие на грани, где агрессия смешивается с напряжением, а соперничество с необъяснимым притяжением.    Наконец Драко медленно отстраняется, будто нехотя разрывая этот странный контакт. Его дыхание всё ещё прерывисто, но голос звучит нарочито равнодушно:    — Не теряй бдительности, Грейнджер. В настоящем бою такая слабость может стоить тебе жизни.    Гермиона сглатывает ком в горле, стараясь вернуть самообладание. Она отводит взгляд, но в её глазах всё ещё мерцает отголосок того напряжённого момента.    — Так что в итоге, Малфой? Пойдёшь просить другого стажёра? — кидает она ему в спину.   Малфой хмыкает, медленно оборачивается и оценивает не только её слова, но и саму Гермиону, каждую деталь: скрещённые на груди руки, приподнятую бровь, лёгкую искру вызова в глазах. Он чуть наклоняет голову, словно признавая её игру, но не собираясь уступать.    — Я вложил слишком много сил в тебя, — отвечает он, и в его тоне слышится нечто среднее между раздражением и признанием. — Возможно, в тебе есть потенциал.    Гермиона поднимает бровь ещё выше, её губы изгибаются в полуулыбке. Она скрещивает руки на груди плотнее, будто защищаясь и провоцируя одновременно.    — О, серьёзно? — её голос сочится иронией. — Через пару месяцев я смогу сделать из тебя аврора среднего уровня. Если ты, конечно, не будешь язвить и делать вид, что знаешь всё лучше меня.  — Заманчиво, — кивает она, но в её взгляде нет ни тени покорности. — Только знаешь, Малфой, не только ты можешь попросить себе другого напарника.    Он замирает на мгновение, будто взвешивая её слова, затем медленно качает головой.    — Мы оба понимаем, что Джонсон не станет менять нам пару, — говорит он твёрдо, почти жёстко. — Он просто вышвырнет нас обоих.    Гермиона молчит, её губы сжимаются в тонкую линию. Она понимает, что он, возможно, прав. Джонсон не тот человек, который пойдёт на компромиссы. Их дуэт, как бы ни раздражал обоих, стал своеобразной константой, которую не так просто разрушить.    Несколько секунд они просто смотрят друг на друга: два упрямца, два соперника, два человека, которые ненавидят признавать слабость, но вынуждены работать вместе. В этом молчании — целый мир невысказанных мыслей, скрытых угроз и неожиданного уважения.    Наконец, Гермиона слегка отводит взгляд, но в её глазах всё ещё горит вызов.    — Ладно, — бросает она коротко. — Но это не значит, что я собираюсь облегчать тебе жизнь, Малфой.    Он лишь криво усмехается в ответ, и этот обмен репликами говорит больше, чем любые длинные монологи. Их противостояние — не просто игра слов. Это битва характеров, в которой каждый раунд приносит новые открытия… и новые раны.