Часть 12

Гермиона открывает дверь квартиры, тяжело вздыхает и на мгновение замирает на пороге. Ещё утром здесь царил идеальный порядок: аккуратно расставленные книги на полках, сверкающая чистота на кухне, сложенное бельё в шкафу. Теперь же картина напоминает поле боя: немытая посуда громоздится в раковине, тарелки с остатками еды и пустые пивные банки разбросаны по столешницам.    Усталость накатывает волной. Работа выжимает из неё все силы: ночные патрули, допросы, опасные задания… Вернувшись домой, она мечтает лишь о нескольких часах тишины и покоя. Но квартира всё чаще напоминает ей лагерь после битвы, и виной тому Рон.    Его дела в магазине идут всё хуже. Дни, когда он пропадал на работе допоздна, остались в прошлом. Теперь Рон чаще сидит дома, и его «расслабление» оборачивается хаосом. Гермиона долго пытается бороться: мягко напоминает убрать вещи, предлагает разделить домашние обязанности, но вскоре понимает — это бесполезно. Моральные силы на исходе. Она просто перестаёт пытаться.    Из гостиной доносится громкий смех, звон бутылок и азартные крики. Грейнджер замирает, прислушиваясь, и понимает: у Рона гости.    В гостиной царит хаос: трое незнакомых парней развалились на диване рядом с Роном. Они пьют пиво, жадно следят за квиддичным матчем на экране и громко обсуждают каждый манёвр. Никто даже не замечает её появления.    — О, милая, ты уже вернулась! — спохватывается Рон, резко вскакивая с дивана. Он подходит к Гермионе и небрежно целует в щёку, будто это обычный вечер, а не вторжение чужих людей в их личное пространство.    — Познакомишь нас? — лениво тянет один из парней, нагло оглядывая Гермиону с головы до ног. Сигарета небрежно зажата между пальцами, а в глазах читается откровенная развязность.    — Это моя девушка, Гермиона. Гермиона, это Бен, Генри и Криспин, — представляет Рон, явно гордясь своей «компанией».    Гермиона кивает, стараясь сохранить спокойствие, но внутри всё кипит от отвращения. Эти взгляды, эти самодовольные улыбки, запах пива и табака… Она чувствует, как тошнота подступает к горлу. Отворачивается, чтобы скрыть эмоции, и тянет Рона в сторону, за пределы гостиной.    — Почему ты не предупредил меня о гостях? — её голос звучит сдержанно, но в нём дрожит напряжение.    — Я думал, ты в курсе, что сегодня квиддичный матч, — пожимает плечами Рон, будто это всё объясняет.    — Даже если и в курсе… При чём тут это? — её голос срывается. Терпение лопается, как натянутая струна.    — Я подумал, ты не будешь против… — он смотрит на неё с наивной уверенностью, будто не понимает, что именно выводит её из себя.    — Но я против, — отрезает Гермиона. Холодная ярость вытесняет усталость. Она больше не может притворяться, что всё в порядке. — Против того, что ты превращаешь наш дом в пивную. Против того, что не уважаешь моё пространство. Против того, что даже не считаешься с моими чувствами!   Рон открывает рот, будто собираясь возразить, но слова застревают в горле. Гермиона разворачивается и идёт на кухню, чувствуя, как дрожат руки. Она устала. Устала бороться. Устала быть единственной, кто держит этот союз на плаву.    Рон подходит к ней ближе и, стараясь выглядеть заботливым, обнимает за плечи. Его ладонь тяжёлая, будто лишняя: Гермиона невольно вздрагивает от прикосновения.    — Милая, ты просто устала, — говорит он мягко, почти ласково. — Отдохни, выпей чай или… хочешь выпить с нами? Мы как раз открыли вторую упаковку пива.    Гермиона качает головой, аккуратно, но твёрдо отстраняясь от него. Её пальцы невольно сжимаются в кулаки: она чувствует, как внутри снова поднимается волна раздражения, смешанного с глубокой, выматывающей усталостью.    — Нет, спасибо, — её голос звучит ровно, но в нём слышится сталь. — Я пойду приму ванну. И, клянусь, Рон, если они не разойдутся до 12 ночи, то уйду я.    Рон на мгновение замирает, его лицо на долю секунды теряет привычное беззаботное выражение. Он видит, что на этот раз она не шутит. В её глазах не просто усталость, а что‑то более серьёзное: предел терпения, черта, за которой больше нет возврата.    — Хорошо, — кивает он, и в его голосе впервые за долгое время проскальзывает нотка серьёзности.   Гермиона молча смотрит на него ещё секунду, пытаясь понять, можно ли верить этим словам. Но сил разбираться нет. Она разворачивается и идёт к ванной комнате.    Дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Гермиона на мгновение замирает, прислонившись к ней спиной, и закрывает глаза. Затем взмахивает палочкой и дверь запирается заклинанием. Теперь никто не войдёт без её разрешения.    Она подходит к ванне и открывает кран. Вода с шумом льётся в чашу, заполняя пространство успокаивающим звуком. Гермиона смотрит на струи, и на мгновение ей кажется, что этот шум может смыть всё: и напряжение последних дней, и разочарование, и тяжесть от осознания, что её дом больше не кажется ей убежищем.    Снимая одежду, она замечает, как дрожат пальцы. Усталость накатывает с новой силой: не только физическая, от ночных дежурств и тренировок, но и моральная, от бесконечных попыток сохранить то, что, возможно, уже не спасти.    Горячая вода обволакивает тело, расслабляя напряжённые мышцы. Гермиона откидывает голову назад, закрывает глаза и на несколько мгновений позволяет себе просто быть. Не думать о беспорядке в квартире, не переживать о Роне, не анализировать свои чувства.    Гермиона проводит рукой по ноге, затем вдоль талии, наблюдая за колышущимися волнами пены, которые медленно расходятся от её движений. Вода приятно обволакивает тело, снимая напряжение с каждой минутой. Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и медленно ведёт руку выше: к низу живота, позволяя себе наконец полностью расслабиться.    Мысли невольно возвращаются к Рону. Близость с ним давно не приносит удовольствия. Она скорее стала формальностью, пустым ритуалом без тепла и искренности. В последнее время они почти не проводят время вместе: он погружён в свои проблемы с магазином, она — в бесконечную гонку аврорской работы. Разговоры свелись к коротким репликам за ужином, а вечера всё чаще проходят порознь: он — с друзьями, она — в одиночестве или на работе.    Гермиона слегка раздвигает ноги, проводя пальцами по клитору и закусывает губу. В груди нарастает странное ощущение — острая нехватка близости, не только физической, но и эмоциональной.    Она ускоряет движение, затем скользит ниже и вводит в себя один палец, ощущая целый спектр эмоций: освобождение, запретность, жгучее тепло желания. Она слишком долго сдерживала себя, слишком долго не позволяла себе расслабиться, будучи закованной в дисциплине и ответственности. Введя второй палец, она ускоряет движение, ощущая влагу и горячее тепло, которое разливалось по её телу как волшебный эликсир, забытый в древних книгах. Она представляет, что её пальцы — это чьи-то другие пальцы, что тепло — это чьё-то другое тепло, и что эта близость могла быть разделена, но сейчас это было только её собственное, личное, неудержимое исследование.     Она кусает губу, заглушая стон, её мысли превращаются в белый шум, уступая место телу: живот напрягся, ноги дрогнули, а свободная рука вцепилась в край ванны так, что костяшки побелели.   Внезапный спазм заставляет её выгнуться, пятки скользят по дну ванны. Тишину разрывает хриплый выдох, который поглощает кафельные стены. Мышцы напрягаются, и она бурно кончает, едва подавляя протяжный стон. Ощущение, будто её саму выплёскивают изнутри — волна за волной, пока мир не сужается до этого жгучего, влажного пика. Гермиона вынимает пальцы и прикрывает глаза, всё ещё ловя остатки наслаждения. Это то, что ей было нужно… Гермиона накидывает тёплый махровый халат, тщательно затягивая пояс, словно создаёт дополнительный барьер между собой и внешним миром. Она выходит из ванной, мечтая лишь о том, чтобы проскользнуть в спальню незамеченной. Но почти сразу натыкается на Бена: того самого наглого приятеля Рона, чей оценивающий взгляд при знакомстве вызвал у неё приступ отвращения.  Заметив её, Бен расплывается в широкой улыбке, откровенно блуждая взглядом по силуэту Гермионы под халатом. Его глаза задерживаются на влажных прядях, прилипших к шее, на воротнике, чуть распахнувшемся у ключиц.  — Куда торопишься, детка? — протягивает он, делая шаг ближе и отрезая путь к отступлению.  Гермиона ощущает гнев, горячей волной поднимающийся от груди к лицу. Но она старательно сдерживает её, выпрямляет спину и смотрит прямо в его самоуверенные глаза. В ней просыпается аврорская выправка — та холодная, стальная уверенность, которую она оттачивала на тренировках и в патрулях.  — Рон не упоминал, кем я работаю? — спрашивает она ровным, почти бесстрастным голосом. В мыслях мелькает яркая картина: она заламывает ему руку, прижимает к стене, заставляет молить о пощаде. Но пока она держит себя в руках. Пока что достаточно слов.  — Ты работаешь в Министерстве, — отвечает Бен, всё ещё нагло рассматривая её ключицы и шею. Его губы растягиваются в ухмылке. — Аврор, да? Звучит впечатляюще.  Бен протягивает руку, чтобы коснуться влажной пряди волос, упавшей на её плечо. Движение медленное, нарочито развязное, будто он уверен, что она не посмеет ответить.  В тот же миг Гермиона действует. Быстрым, отточенным движением она перехватывает его запястье, резко заводит руку за спину и вжимает Бена в стену. Хлопок тела о твёрдую поверхность звучит громко, почти оглушительно в тишине коридора.  — Не распускай руки, ублюдок, — произносит она тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало как удар. Её голос больше не ровный: в нём звенит сталь, та самая, что закалялась в опасных патрулях и стычках с преступниками. — Если ты ещё раз позволишь себе подобное, я не просто заломаю тебе руку — я доставлю тебя в участок по обвинению в домогательствах. Понял?  Бен замирает, его самоуверенность мгновенно испаряется. Он пытается что‑то сказать, но Гермиона усиливает хватку, заставляя его поморщиться от боли.  — Понял, — хрипло выдавливает он.    Она отпускает его так же резко, как схватила. Бен потирает запястье и смотрит на неё уже без прежней наглости.  — Извини, — бормочет он, отступая на шаг. — Перегнул.  Ничего не ответив, она разворачивается и идёт к спальне, всё ещё испытывая желание кинуть в наглого товарища «Авадой». Гермиона закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. Дыхание постепенно выравнивается. Гнев отступает, оставляя после себя странное удовлетворение — она защитила себя, не позволив нарушить свои границы. И это ощущение силы, пусть и горькое, даёт ей немного уверенности в том, что она сможет изменить многое.  

***

  Гермиона входит в здание Министерства ранним утром: коридоры уже наполнены деловитым гулом, шаги эхом отдаются от мраморных стен. Она поднимается на нужный этаж, проходит мимо ряда кабинетов и наконец останавливается у двери.    Их с Малфоем кабинет крошечный, едва хватает места для двух столов, шкафа с документами и узкого окна, пропускающего скудный утренний свет. Гермиона мысленно благодарит судьбу за то, что ей не приходится проводить здесь слишком много времени: делить тесное пространство с Малфоем — испытание не для слабонервных. Его аристократическая надменность, привычка морщить нос при малейшем шуме и ледяное молчание действуют на нервы почти так же сильно, как и поведение Рона в последнее время.    Она открывает дверь и заходит внутрь. Малфой уже на месте — сидит за своим столом, склонившись над кипой пергаментов. Он даже не поднимает головы, когда она входит. Гермиона молча садится за свой стол, раскладывает папки с делами, достаёт перо и чернила. Они никогда не здороваются и не прощаются — только изредка обмениваются колкостями, если ситуация того требует. И их обоих это устраивает.   Гермиона погружается в изучение очередного отчёта: дело о незаконном обороте зелий, запутанное и требующее внимания к деталям. Она старается сосредоточиться, игнорируя присутствие Малфоя, его размеренное дыхание, шорох переворачиваемых страниц. В воздухе повисает привычное напряжение, словно два хищника делят одну территорию.    Тишину прерывает короткий стук в дверь. В кабинет входит Гарри, лицо которого выражает смесь беспокойства и решимости. Он сразу направляется к Гермионе, игнорируя Малфоя, который на мгновение замирает, но продолжает делать вид, что поглощён документами.    — Ты в порядке? — спрашивает Гарри с ходу, останавливаясь рядом с её столом. Его зелёные глаза внимательно изучают её лицо, будто ищут следы усталости или тревоги.    Гермиона поднимает брови, откладывает перо и выпрямляется.    — Как видишь, — отвечает она сдержанно, стараясь не выдать эмоций. Её взгляд на мгновение встречается с глазами Малфоя: тот всё‑таки поднимает голову, бросает короткий, оценивающий взгляд, затем снова опускает его к пергаменту.    Гарри оборачивается к Малфою, который демонстративно игнорирует их разговор, и понижает голос:    — Джинни рассказала, что Рон устроил посиделки с друзьями в пятницу.    Гермиона удивлённо моргает. Откуда Джинни вообще узнала? Неужели Рон сам поделился с сестрой подробностями своей жизни?   — И что? — Гермиона старается говорить равнодушно, но в груди неприятно сжимается.    — Я знаю, что это за парни, Гермиона. Они… мягко говоря, не самые приятные люди, — говорит Гарри, слегка хмурясь. В его глазах читается искренняя забота. Он не просто спрашивает из вежливости, он действительно переживает.    — Я заметила, — хмыкает Гермиона, и перед её внутренним взором тут же всплывает образ Бена: его наглый взгляд, протянутая рука, самоуверенная ухмылка. Она невольно сжимает перо в пальцах чуть сильнее, но тут же заставляет себя расслабиться.    — Я поговорю с Роном… У него сложный период, — добавляет он чуть тише, скорее оправдывая Рона, чем объясняя ситуацию.    — Хорошо, спасибо, — кивает Гермиона, но Гарри не спешит уходить, будто хочет сказать что‑то ещё.    Гермиона возвращается к пергаментам, делает вид, что изучает строчки, но мысли всё ещё крутятся вокруг того вечера. Она машинально проводит пальцем по краю листа, пытаясь сосредоточиться.    — У тебя точно всё в порядке? Они… Не обижали тебя? — взволнованно спрашивает Гарри, понижая голос до шёпота. В его тоне столько беспокойства, что на мгновение Гермиона чувствует укол благодарности, но тут же её охватывает лёгкая досада.    Она усмехается, качает головой и поднимает глаза на друга:    — Ты себя слышишь, Гарри? Разве меня может кто‑то обидеть?    В этот момент она ловит взгляд Малфоя: он вдруг поднимает голову от документов, и их глаза на мгновение встречаются. В его серых глазах мелькает что‑то непонятное: то ли насмешка, то ли… интерес? Он чуть приподнимает бровь.    Гермиона отворачивается первой, но чувствует, как внутри поднимается волна раздражения не столько на Гарри, сколько на эту ситуацию в целом. Ей не нужна жалость. Не нужны эти осторожные вопросы, будто она хрупкая ваза, готовая разбиться от любого неосторожного слова. Гарри кивает, но его взгляд остаётся настороженным.   — Если что-то пойдёт не так сразу сообщи мне, — говорит он, уже собираясь уходить.    — Хорошо, — улыбается Гермиона. — Спасибо, Гарри.    Он кивает и направляется к двери. Когда она за ним закрывается, в кабинете снова воцаряется тишина. Малфой возвращается к своим документам, но Гермиона замечает, что он больше не шуршит страницами. Просто сидит, будто прислушиваясь к чему‑то.    Она делает глубокий вдох, берёт перо и снова склоняется над отчётом. Но строчки расплываются перед глазами. Гермиона старается сосредоточиться на отчёте, но мысли всё время возвращаются к разговору с Гарри, к Рону, к тому вечеру…   Малфой, до этого момента демонстративно погружённый в документы, вдруг прерывает молчание. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и бросает в сторону Гермионы небрежный взгляд.    — Слышал, дела у Уизли идут из рук вон плохо, — произносит он ровным, почти безразличным тоном. — Магазин на грани банкротства, если верить слухам.    Гермиона замирает, её пальцы на мгновение сжимают перо так, что оно чуть не ломается. Она не поднимает глаз, но чувствует, что Малфой внимательно наблюдает за её реакцией.    — Откуда такие сведения? — спрашивает она сдержанно, стараясь, чтобы голос не выдал её беспокойства.    Малфой пожимает плечами, его губы кривятся в лёгкой усмешке.    — О, слухи в Министерстве разносятся быстрее, чем проклятия на поле боя, — он делает паузу, нарочито медленно перекладывает стопку пергаментов. — Говорят, кредиторы уже дышат ему в затылок. А клиенты разбежались. Кому нужен магазин, где половина товаров бракованная, а хозяин пропадает целыми днями неизвестно где?    В его голосе звучит издёвка: он явно наслаждается тем, что может задеть её этим разговором. Малфой не интересуется судьбой Рона по‑настоящему: ему важно лишь поддеть Гермиону, напомнить ей о неудачах её партнёра, заставить почувствовать себя уязвимой.    Гермиона медленно поднимает голову и смотрит прямо на него. Её глаза сверкают гневом, но она заставляет себя говорить спокойно:    — Рон справится. У него просто сложный период.    Малфой фыркает, откинувшись на стуле ещё дальше.    — Конечно, справится, — его тон становится почти издевательским. — Ведь у него есть ты. Та, кто всегда подберёт, поднимет, вычистит и поставит на ноги…   Она сжимает кулаки под столом, но не позволяет себе сорваться. Вместо этого Гермиона берёт перо, аккуратно обмакивает его в чернила и продолжает писать, будто его слов не было.    — Знаешь, Малфой, — говорит она, не поднимая глаз, — Если бы я обращала внимание на каждое твоё язвительное замечание, у меня не осталось бы времени на работу. Так что, будь добр, оставь свои наблюдения при себе.    Малфой на мгновение замирает. Его усмешка чуть меркнет, но он быстро берёт себя в руки.    — Как скажешь, Грейнджер, — бросает он, снова склоняясь над документами. —  Я просто пытался поддержать беседу.    Гермиона ничего не отвечает. Она делает глубокий вдох, сосредотачивается на строчках перед собой и заставляет себя писать дальше. Но внутри всё кипит: не столько от слов Малфоя, сколько от осознания, что в чём‑то он прав. Рон действительно не справляется, а она слишком долго закрывает на это глаза…

***

Гермиона открывает дверь квартиры и сразу чувствует тяжёлый запах алкоголя. Сердце невольно сжимается: она уже знает, что её ждёт.    Рон сидит на диване, сгорбившись, в одной руке почти пустая бутылка, рядом на полу ещё несколько. Его волосы растрёпаны, рубашка наполовину выправлена из брюк, взгляд мутный, расфокусированный. При виде Гермионы он пытается выпрямиться, но получается неуклюже.    Гермиона глубоко вздыхает, стараясь сдержать раздражение, которое уже закипает внутри. Она закрывает дверь чуть громче, чем нужно, и проходит в комнату.    — Рон, — её голос звучит ровно, хотя внутри всё клокочет. — Опять? Мы же договаривались…   — Отстань, — бросает он, не глядя на неё. — Не до твоих нотаций сейчас.    — Я не нотации читаю, — Гермиона подходит ближе, старается говорить мягче. — Я просто хочу понять, что происходит. Почему ты снова напился?    — Потому что всё пропало! — вдруг срывается Рон, резко вскидывая голову. Его глаза блестят от слёз или алкоголя. Она не может разобрать. — Магазина больше нет! Мы разорены!    Гермиона замирает. Слова ударяют в грудь, как заклинание. Она знала, что дела идут плохо, но до конца не верила, что всё может рухнуть так внезапно.    — О, Рон… — она опускается рядом с ним на диван, осторожно кладёт руку на плечо. — Мне так жаль…   — Жаль? — он горько усмехается, откидывается на спинку дивана и смотрит в потолок. — Я вложил в это душу, понимаешь? Все силы… Я хотел, чтобы это стало чем‑то большим, чем просто лавка с шутками. Хотел, чтобы люди приходили и говорили: «О, это тот самый магазин Уизли!» А теперь что? Долги, кредиторы…   Его голос дрожит, и Гермиона видит, как он пытается сглотнуть ком в горле. Впервые за долгое время он выглядит не взрослым мужчиной, а тем самым мальчишкой, которого она знала в Хогвартсе: растерянным, уязвимым, отчаянно ищущим поддержки.    — Мы разберёмся, — тихо говорит она, чуть сильнее сжимая его плечо. — Вместе. Я помогу.    — Чем? — Рон поворачивает к ней лицо, в его глазах плещется смесь отчаяния и вызова. — У нас нет денег. У тебя зарплата стажёра, у меня… у меня вообще ничего.    — Я возьму кредит, — решительно произносит Гермиона. — В Гринготтсе. У меня хорошая репутация, стабильный доход, пусть и небольшой. Они дадут. Мы закроем долги, а потом… потом что‑нибудь придумаем.    Рон смотрит на неё долго, будто пытаясь понять, не шутит ли она. В его взгляде мелькает что‑то похожее на благодарность, но тут же гаснет.    — Ты всегда всё решаешь, — шепчет он. — Всегда находишь выход. А я… я только и умею, что всё портить.    — Не говори так, — Гермиона наклоняется ближе, берёт его за руку. — Ты не портишь. Ты просто столкнулся с трудностями. И мы их преодолеем. Вместе.    Он молчит, потом медленно кивает. В его глазах наконец появляется проблеск надежды.   — Спасибо, — хрипло произносит Рон.    — Пока не за что, — Гермиона чуть улыбается. — Пойдём, я помогу тебе лечь. А завтра начнём разбираться. Шаг за шагом.    Она помогает ему подняться, ведёт в спальню. Гермиона укладывает его, накрывает одеялом, поправляет подушку. Когда она уже собирается выйти, он вдруг ловит её за руку.    — Гермиона… — его голос звучит тише, почти виновато. — Ты правда возьмёшь кредит?   — Да, — она сжимает его пальцы в ответ. — Правда.    Он кивает, закрывает глаза. Через минуту его дыхание становится ровным и он засыпает.   Гермиона выходит из спальни, тихо прикрывает дверь. В гостиной всё ещё пахнет алкоголем, на полу валяются пустые бутылки. Она взмахивает палочкой: мусор исчезает, а воздух очищается.    Она останавливается у окна, смотрит на вечерний город и глубоко вздыхает. Впереди сложные времена, долгие месяцы выплат, возможно, новые проблемы. Но сейчас главное — Рон знает, что он не один. И это, пожалуй, самое важное.