Часть 13

Драко аккуратно сворачивает пергамент с письмом от отца, разглаживает пальцами сгиб, будто пытаясь стереть сам факт этого послания. В груди неприятно тянет: он знает, что разговор будет непростым. После работы он отправляется в Мэнор, не откладывая: лучше разобраться с этим сразу, чем мучиться догадками.    В гостиной его встречает Люциус Малфой — прямой, как шпага, с неизменной тростью в руке и выражением холодной сосредоточенности на лице. Драко замечает, что отец выглядит чуть бледнее обычного, а вокруг глаз проступили новые морщины.    — Ты хотел поговорить, — бросает Драко, сунув руки в карманы брюк. Он шагает по гостиной, невольно задерживая взгляд на знакомых деталях: портрет прабабки в золочёной раме, старинный камин с фамильным гербом, книжные полки, заполненные редкими фолиантами. Он оглядывает помещение так, словно видит его в первый раз. Странно находиться у себя дома и ощущать себя тут гостем. Но теперь это не его дом. А скоро он перестанет быть единственным ребёнком у своего отца… Мысль мелькает и тут же гаснет. И это могло бы беспокоить, но ему, в сущности, плевать.    Люциус наблюдает за ним, не торопясь начинать разговор. Его взгляд цепкий, оценивающий, будто он пытается прочесть мысли сына по его походке, жестам, выражению лица.    — Я был в Гринготтсе сегодня, — наконец произносит Люциус, слегка постукивая тростью по полу. — И узнал, что Гермиона взяла кредит на очень большую сумму.    Драко поднимает бровь, смотрит на отца в ожидании продолжения. В груди шевелится странное чувство. Это не любопытство, а скорее настороженность.    — И причём тут я? — раздражённо бросает он.    — Рано или поздно это дойдёт до Джейн, — терпеливо объясняет Люциус. — А ей нельзя сейчас нервничать. Я просто хочу узнать… С ней всё в порядке? Зачем ей нужна такая сумма?    Драко усмехается коротко, без веселья.    — Откуда мне знать, отец? — его голос звучит ровнее, чем он чувствует на самом деле. — Если мы работаем вместе, это не значит, что я теперь её лучший друг, с которым она делится всем сокровенным.    Люциус хмурится, его пальцы крепче сжимают набалдашник трости.    — Ты недооцениваешь важность таких вещей, — говорит он жёстче. — Финансовые трудности могут привести к необдуманным поступкам. Особенно у тех, кто привык полагаться только на себя.    — Грейнджер всегда была самостоятельной, — парирует Драко. — Если ей понадобились деньги, значит, у неё есть на то причины.    Люциус молчит несколько секунд, затем делает шаг вперёд.    — Я подумал, что ты знаешь хоть что‑то или заметил что‑то странное, — произносит он уже мягче. — Это не праздное любопытство. Это вопрос безопасности. Не только её, но и нашей семьи.   Драко чувствует, как внутри поднимается волна раздражения. Он знает этот тон — тон, которым отец когда‑то объяснял ему, что такое «долг рода». Но сейчас всё иначе. Мир больше не делится на «чистокровных» и «прочих», а старые правила рассыпаются в прах, как и многие иллюзии, в которые он верил в юности.    — Её недоумок Уизли повяз в долгах из‑за своего бестолкового магазина, — говорит Драко, пожимая плечами. — Может, Грейнджер решила помочь ему.    — Салазар… И почему я не удивлён? — фыркает Люциус, потирая переносицу пальцами. Он отворачивается к камину, будто ищет в пламени ответы на вопросы, которые не хочет озвучивать вслух.    — О, ты не верил в успех Уизли? — насмехается Драко, но в его голосе больше горечи, чем иронии.    Люциус игнорирует выпад сына. Его взгляд остаётся сосредоточенным, почти тревожным.    — Ты теперь намерен помочь Грейнджер финансово, я правильно понимаю? — спрашивает Драко, стараясь скрыть нарастающее напряжение.    — Она не возьмёт денег у меня, — качает головой Малфой‑старший. — Ты же её знаешь. Гордая. Упрямая. Считает, что должна всего добиваться сама.    — Она не маленькая девочка, отец. Разберётся сама, — фыркает Драко и подходит к окну. За стеклом ухоженный сад Мэнора, аккуратно подстриженные кусты, мраморные статуи, застывшие в вечном молчании. Всё такое безупречное, но такое… чужое. Он скрещивает руки на груди, будто защищаясь от чего‑то. — Хватит уже делать вид, что тебе не всё равно на неё.    Люциус медленно поворачивается. В его глазах что‑то, чего Драко не видел раньше: не просто забота, а почти отцовская тревога, непривычная и оттого ещё более тревожная.    — Она теперь часть нашей семьи, Драко, — возражает Люциус твёрдо, но без нажима.    Драко резко оборачивается, и в его глазах вспыхивает неподдельное раздражение, почти гнев. Он делает шаг от окна, будто пространство вокруг отца внезапно стало слишком тесным.    — Семьи? — его голос звучит резко, почти насмешливо. — Отец, ты серьёзно? Грейнджер — моя коллега, и она просто дочь женщины, на которой ты женился. Никакой «семьи» тут нет и быть не может.    Люциус не меняет позы, стоит прямо, с привычной аристократической выправкой, но взгляд его становится острее.    — Ты слишком категоричен, — замечает он спокойно. — Времена изменились. То, что было когда‑то непримиримой враждой, теперь может стать чем‑то иным.    — Не для меня, — отрезает Драко. — Я не забыл, кто я. И не забыл, кто она.    Он подчёркивает слово «она» с явной горечью. В груди клокочет что‑то тёмное: смесь старых предрассудков, новых сомнений и раздражения от того, что отец пытается навязать ему какую‑то новую реальность, к которой он не готов.    Люциус медленно качает головой.    — Ты говоришь так, будто прошлое до сих пор определяет всё, — говорит он. — Но посмотри вокруг. Мир изменился. Мы больше не можем жить по старым правилам. Грейнджер доказала, что достойна уважения, и не только своими магическими способностями. Её принципы, упорство, способность стоять за то, во что верит… Это качества, которыми стоит восхищаться.    — Восхищайся сколько угодно, — фыркает Драко, отворачиваясь к окну. — Но не пытайся заставить меня видеть в ней родственницу. И даже не надейся, что мы когда-нибудь зароем топор войны.    В комнате повисает тяжёлое молчание. Драко чувствует, как внутри всё ещё кипит. Он злится не столько на отца, сколько на себя. Потому что где‑то глубоко, в самом дальнем уголке сознания, он понимает: Люциус прав хотя бы отчасти. Грейнджер больше не просто «та девчонка из Гриффиндора». Она — его напарница. Человек, с которым он проводит больше времени, чем с кем‑либо ещё. Человек, чьи усталость, решимость и даже упрямство он действительно замечает.    Но признать это вслух — значит признать и что‑то ещё. Что старые барьеры рушатся. Что мир действительно изменился. А Драко не уверен, что готов к этому.    — Я разберусь, — наконец бросает он глухо. — Если узнаю что‑то важное о её делах, дам тебе знать. Но не жди, что мы начнём дружить и устраивать совместные чаепития.    Люциус смотрит на него долго, внимательно, будто взвешивает каждое слово. Затем кивает не то соглашаясь, не то просто принимая поражение в этом раунде спора.    — Хорошо, — произносит он сдержанно. — Этого достаточно.    Драко ничего не отвечает. Он смотрит в окно, на угасающий закат, и сжимает кулаки. Слова отца звучат в голове эхом, и он изо всех сил старается их заглушить.   

***

  Драко встречается в баре с Блейзом поздним вечером. Заведение гудит: волшебники переговариваются, бокалы звенят, громко играет музыка. Блейз уже сидит за угловым столиком. Он пристально смотрит на Драко, как только тот подходит, и сразу берёт быка за рога:    — Скажи, что ты завязал с теми зельями для веселья.    Драко усмехается, опускается на стул напротив и делает глоток огневиски. Янтарная жидкость обжигает горло, но он даже не морщится. Окидывает взглядом просторный зал.     — Опять начнёшь читать нотации? — бросает он, ставя бокал на стол.    Блейз хмурится, его тёмные глаза становятся серьёзными.    — Это не шутки, Драко. Я видел, что бывает с людьми, которые бросают подобные зелья… Зрелище ужасающее.    Он морщится, будто перед глазами у него всплывают неприятные воспоминания. Драко пожимает плечами, крутит бокал в пальцах, наблюдая, как свет от ламп преломляется в жидкости.    — А я не собираюсь бросать их, не волнуйся, — говорит он ровным тоном.    Блейз резко подаётся вперёд, его голос звучит жёстче:    — Малфой, ты идиот. Ты ведь даже до тридцати не доживёшь, если продолжишь в том же духе. Ты сам себя убиваешь.   Драко резко вскидывает голову, в его глазах вспыхивает раздражение.    — Прекрасно, умру молодым, — язвительно отвечает он. — Если ты позвал меня в бар, чтобы читать нотации о вреде зелий, то я, пожалуй, пойду.    Блейз поднимает ладони в примирительном жесте.    — Ладно, ладно, — фыркает он. — Я молчу. Лучше расскажи мне, как там дела с твоей напарницей?    Драко закатывает глаза. Вот оно. Теперь выбор: говорить о зельях, которыми он злоупотребляет, или о выскочке Грейнджер. И он не понимает, что хуже.    — Всё нормально, — коротко бросает он, делая ещё глоток огневиски. Алкоголь обжигает горло, но не заглушает внутреннего напряжения.    — Слышал, магазин Уизли закрылся, — усмехается Блейз, хитро прищуриваясь. — Как скоро он устроится в Министерство?    — Ещё его там не хватало, — фыркает Драко, постукивая пальцами по столу. — Этому неудачнику разве что должность уборщика предложить.    Блейз кивает и крутит в руках бокал виски, задумчиво разглядывая янтарную жидкость.    — Почему классные девушки всегда выбирают неудачников? Парадокс, — хмурится он. — Взять хотя бы Грейнджер. Умная, сильная, яркая… И выбрала Уизли.    Драко достаёт пачку сигарет, вынимает одну и сует в рот. Пламя на мгновение озаряет его лицо. Он делает затяжку, выпускает дым в сторону и бросает с привычной язвительностью:    — Если ты настолько в восторге от неё, почему до сих пор не подкатишь к ней свои яйца?    Блейз громко смеётся, запрокидывая голову.    — О, мне даже не стоит пытаться, — произносит он с нарочитой небрежностью, будто сам удивлён своей откровенности. В его тоне смешиваются лёгкая усталость, ирония и почти философское принятие ситуации. Он слегка пожимает плечами, как бы подчёркивая: «Что тут ещё скажешь?»   Эта фраза повисает в воздухе, будто открывая потайную дверь в его мысли — за внешней бравадой скрывается что-то более глубокое: может быть, старая обида, невысказанная надежда или просто горькая правда, которую он давно принял. Но Блейз не даёт себе задержаться в этом состоянии надолго. Его лицо почти мгновенно вновь становится беззаботным, будто смех смыл все следы уязвимости.  

***

Утро в аврорском отделе выдалось непривычно тихим. Драко и Гермиона встречаются в их кабинете. Стены увешаны картами, на столе груда отчётов, но сейчас это не имеет значения. Малфой, опершись на край стола, бросает короткий взгляд на Грейнджер и произносит:   — У нас есть пара свободных часов. Можем потренироваться. Снова без палочек.    Гермиона не спорит, лишь кивает, поправляет форму и следует за ним в крытый тренировочный зал. Здесь пусто, только эхо шагов разносится по бетонным стенам и лязг металлических снарядов.    Они занимают центр помещения. Гермиона встаёт в стойку, напряжённая, но сдержанная. Драко оценивает её взглядом: знает, что она мастерски владеет боевыми приёмами, но сегодня в её движениях нет привычной лёгкости.    Тренировка начинается. Малфой нападает первым: резкие выпады, обманные движения, давление. Гермиона уклоняется, парирует, но её реакции чуть замедлены. Один из ударов, и Драко почти достигает цели: его кулак едва не задевает её лицо.    — Соберись, — бросает он коротко, почти жёстко. — Ты теряешь концентрацию.    Гермиона стискивает зубы, но не отвечает. Пытается сосредоточиться, но мысли разбегаются, как мыши по лабиринту. Драко чувствует её нестабильность и использует это против неё. Уклоняется от её атаки с лёгкостью, почти играючи, и наносит ответный удар, на этот раз попадая ей в плечо.    — Да что с тобой, Грейнджер? — поддевает он, чуть приподнимая бровь. — Не спала всю ночь, потому что переживала из-за магазина Уизли?    Гермиона огрызается, спешно уворачиваясь от следующего удара:    — Не твоё дело, Малфой!    Её голос дрожит от напряжения не только физического, но и эмоционального. Драко усмехается, кружа вокруг неё, как хищник вокруг добычи.    — Надо взять себя в руки, Грейнджер. Ведь ты кормилец и добытчик в семье, а твой Уизли теперь… станет домохозяйкой?    Его слова словно острый клинок, бьющий ниже пояса. Гермиона вспыхивает, её глаза темнеют от гнева. Она делает резкий выпад, пытаясь зацепить его, но Малфой легко уходит от атаки, делая это почти лениво.    — Ты слишком эмоциональна, — комментирует он, крутанувшись на пятке. — В настоящем бою это погубит тебя.    Гермиона сжимает кулаки, заставляя себя дышать глубже. Она понимает, что он прав, но его насмешки разъедают её изнутри, как кислота. Она вновь бросается в атаку. На этот раз движения чётче, удары жёстче. Драко отвечает с холодной эффективностью, но в его глазах мелькает уважение: он видит, как она собирается, как вновь обретает контроль.    Они кружатся по залу, словно в смертельном танце. Пот стекает по лицам, дыхание становится рваным, но ни один не сдаётся. Атака следует за атакой, словно, уже нет ни игры, ни тренировки. Только два бойца, столкнувшихся в яростной схватке, где каждый ход может стать решающим.    Гермиона наносит резкий удар кулаком в солнечное сплетение Драко — тот хрипло втягивает воздух, но не отступает. Он мгновенно отвечает подсечкой, заставляя её потерять равновесие. Она падает на одно колено, но тут же поднимается, как кошка, готовая к новому броску. Её глаза горят азартом и яростью сейчас она не аврор, не подруга, не «выскочка Грейнджер». Она воин.    Малфой атакует серией быстрых ударов, целясь в корпус. Гермиона уклоняется, используя всю свою ловкость, но один из ударов всё же достигает цели: звонко отдаётся в рёбрах. Она стискивает зубы, но вместо того, чтобы замедлиться, ускоряется, нанося ответный удар в челюсть. Драко отшатывается, но тут же приходит в себя, его взгляд становится ещё более жёстким.    — Ты слишком агрессивна, Грейнджер, — цедит он сквозь стиснутые зубы, вытирая тыльной стороной ладони кровь из разбитой губы.    — А ты слишком самоуверен, Малфой, — парирует она, не сбавляя темпа. — Думаешь, аристократическая выправка спасёт тебя здесь?    Их движения становятся всё более жёсткими, почти первобытными. Они больше не сдерживаются. Каждый удар наполнен силой, каждый манёвр точен и беспощаден. Драко ловит Гермиону в захват, пытаясь прижать к мату, но она, извернувшись с невероятной гибкостью, выбивает его опору, и они оба оказываются на полу.    Малфой пытается удержать преимущество, но Гермиона, используя весь свой вес, переворачивает их, оказываясь сверху. Её кулаки мелькают в опасной близости от его лица, но он блокирует удары, хватая её за запястья. На мгновение они замирают в этом положении, дыхание смешивается, а взгляды скрещены, как клинки.    — Сдаёшься? — её голос звучит хрипло, почти насмешливо.    — Не раньше тебя, — рычит он, резко меняя положение. Движение молниеносное: теперь уже он сверху, прижимает её к мату жёсткой, не оставляющей шансов позой. Его дыхание горячее, а слова режут, как кинжал:    — Скажи мне честно, Грейнджер, как скоро ты пойдёшь в ломбард закладывать свои украшения, чтобы хоть как-то вылезти из нищеты, в которую вогнал вас Уизли? Если они, конечно, вообще у тебя есть.    Гермиона рычит и дёргается, пытаясь вырваться, но Малфой не позволяет ей сдвинуться ни на миллиметр. Его вес давит на неё, руки фиксируют запястья с железной хваткой. Она морщится от боли, но не сдаётся: взгляд по-прежнему колючий, непокорный.    — Не понимаю, о чём ты, — говорит она, стараясь не терять контроль, но он видит, что попадает в цель. Её щеки вспыхивают то ли от напряжения, то ли от гнева, то ли от унижения.    — Все в курсе того, что Уизли по уши в дерьме, Грейнджер, — хмыкает Малфой, наклоняясь ближе, так что их лица разделяют всего несколько сантиметров. Его голос низкий, ядовитый, а каждый слог как плевок. — Его «гениальные» бизнес-идеи обернулись полным провалом.    Гермиона стискивает зубы, её тело напряжено, будто струна, готовая лопнуть. Она пытается вывернуться, но он держит её слишком крепко. В глазах смесь ярости и боли, но она не позволяет себе показать слабость.    — Это, блять, не твоё дело, — шипит она, выплёвывая слова, как проклятия. — Ты ничего не знаешь о нашей жизни и о том, что мы переживаем.    — О, я знаю достаточно, — его голос становится почти ласковым, но от этого только страшнее. — Я знаю, что ты привыкла быть лучшей, контролировать всё вокруг. А теперь… теперь ты просто тонешь вместе со своим «идеальным» Уизли. Интересно, как долго ты сможешь сохранять эту маску безупречности?    Она замирает на мгновение, будто поражённая его словами. Но затем в её глазах вспыхивает огонь. Дикий и неукротимый.   — Я не тону, Малфой. Я борюсь. И я выиграю. А ты… ты всегда прятался за спиной своего отца или… за юбкой матери? — выпаливает Гермиона, и в её глазах на мгновение мелькает злорадная искра. Она знает, что зашла слишком далеко, но ярость застилает разум.   Лицо Драко мгновенно меняется. Лёгкая насмешка слетает с губ, взгляд темнеет, в нём вспыхивает что‑то первобытное, почти звериное. Он резко перехватывает её за шею — достаточно жёстко, чтобы перекрыть поток воздуха и заставить почувствовать угрозу. Хватка твёрдая, неумолимая.   — Не смей говорить о моей матери, — цедит он сквозь зубы. Голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости. — Никогда. Не смей.   Гермиона замирает. Она пытается вдохнуть, но хватка Драко не даёт сделать полноценный глоток воздуха. На мгновение мир сужается до ощущения его пальцев на шее: жёстких, непреклонных. И вдруг она осознаёт, что почти наслаждается этой болью. Не мазохистским удовольствием, а чем‑то иным: болью, которая отрезвляет, вырывает из круговорота тревог и сомнений, возвращает в «здесь и сейчас». В этот миг нет ни долгов, ни проблем Рона, ни груза ответственности — только она, Малфой и острая грань между жизнью и смертью.    — Что здесь происходит? — грубый голос Джонсона разрезает напряжённую тишину, как нож.    Драко мгновенно убирает руку от горла Гермионы. Она тут же делает жадный вдох, глубоко, судорожно, будто вынырнула из‑под воды. На губах невольно появляется усмешка. Нервная, чуть безумная, но в ней читается облегчение.    — Вы совсем охренели?! — почти рычит Джонсон, широкими шагами входя в тренировочный зал. Его массивная фигура заполняет пространство, а взгляд мечется от следа на шее Гермионы до Малфоя с разбитой губой и растрёпанным видом. — Решили убить друг друга?    Драко поднимается с Гермионы, одергивает форму, стараясь вернуть себе привычный надменный вид. Его голос звучит ровно, почти вызывающе:    — Мы всего лишь тренируемся, сэр.    Гермиона встаёт на ноги, потирает шею, но взгляда не опускает. Её голос звучит твёрже, чем она себя чувствует:    — Да, сэр. Мы отрабатывали приёмы ближнего боя.    Джонсон смотрит на них с недоверием, его брови сходятся на переносице. Он делает шаг вперёд, нависая над ними, как грозная туча.    — Тренируетесь? — переспрашивает он с сарказмом. — Убивать друг друга? Вы авроры, а не гладиаторы! Что за дикость?    Драко скрещивает руки на груди, но в его глазах мелькает тень раздражения.    — Мы контролировали ситуацию, сэр. Никаких заклинаний, только физические приёмы.    — «Контролировали»? — Джонсон фыркает. — Я видел, как ты душил её, Малфой! Это не контроль, это превышение границ!    Гермиона делает шаг вперёд, стараясь смягчить обстановку:    — Такого больше не повторится.    Джонсон переводит взгляд с одного на другого, словно пытаясь прочесть их истинные мысли. Его лицо постепенно смягчается, но голос остаётся строгим:    — Надеюсь, что не повторится. Вы напарники, а не враги. Ваша задача прикрывать спины друг друга, а не ломать их.    Он делает паузу, обводя их тяжёлым взглядом.    — Ещё один такой инцидент, и я лично вышвырну вас со службы. Понятно?    — Да, сэр, — синхронно отвечают Драко и Гермиона.    Джонсон кивает, разворачивается и идёт к выходу, но на пороге оборачивается:    — И да, Грейнджер, сходи к целителю. Пусть посмотрит шею. Малфой, приберись здесь и проследи, чтобы она действительно дошла до колдомедика.    Дверь за ним закрывается с глухим стуком. В зале повисает напряжённая тишина. Драко поворачивается к Гермионе, его голос звучит непривычно тихо:    — Ты его слышала.    Гермиона кивает, коротко бросает:    — Ага, — и направляется к выходу, стараясь идти ровно и уверенно, хотя внутри всё ещё дрожит от пережитого.    Малфой грубо стирает кровь с губы тыльной стороной ладони, морщится от лёгкой боли и фыркает:    — Дерьмо…   Он остаётся стоять посреди зала, глядя ей вслед. Перед глазами стоят её большие глаза: широко раскрытые, блестящие, с отблеском чего‑то странного, почти пугающего. И эта довольная ухмылка, появившаяся в тот самый миг, когда его рука крепко сжалась на её шее… Будто ей это действительно доставляло какое‑то дикое, необъяснимое удовольствие.    «Чокнутая дура», — мысленно цедит он, но в груди что‑то неприятно сжимается. Он пытается отогнать это видение, встряхивает головой, будто так можно вытрясти из сознания тот миг.    Драко подходит к стене, опирается на неё плечом и закрывает глаза на секунду. В ушах всё ещё звучит её прерывистое дыхание.    Он отталкивается от стены, делает несколько шагов по залу, машинально подбирает упавшую тренировочную перчатку. Взгляд падает на мат, где ещё видны следы их борьбы: сбитый край, несколько тёмных пятен крови.    Драко бросает перчатку на скамью, поправляет форму и направляется к двери. Ему нужно остыть, привести мысли в порядок.    Выходя из зала, он на мгновение останавливается, оглядывается назад. Тишина. Пустота. Только эхо их тяжелого дыхания и ударов ещё будто витает в воздухе.    Он шагает в коридор, стараясь не думать о том, как странно реагировало его тело, когда он беспощадно вжимал её в мат…