Часть 14

Гермиона стирает следы удушья с шеи — лёгкие красные полосы, которые ещё горят от прикосновения пальцев Малфоя. Она проводит по ним кончиками пальцев, на мгновение замирает, пытаясь осознать, что произошло.    Она не может объяснить сегодняшнюю стычку с Малфоем. В голове крутятся обрывки: его язвительные слова про Рона, её резкая реакция, его рука на её шее, её странная реакция. Это не только страх, но и какой‑то дикий, пугающий прилив ясности.    «Конечно, он мудак, — думает Гермиона, глядя на своё отражение в зеркале. — Лезет не в своё дело, издевается, пытается задеть». Но тут же внутренний голос шепчет: «А ты? Ты упомянула его умершую мать».    Возможно, это единственное больное место Малфоя, о котором она теперь знает. Нарцисса Малфой умерла уже давно, но, видимо, Драко ещё не отпустил эту ситуацию — рана всё ещё не зажила. И Гермиона невольно ткнула в неё пальцем, снова открыв кровотечение.    Дома Гермиона с облегчением вздыхает — никого нет. Тишина. Никаких вопросов, никаких объяснений. Она спешно скидывает форму аврора, бросает её на стул и идёт в душ. Тёплая вода стекает по плечам, смывая пот, напряжение, остатки адреналина. Она закрывает глаза, и перед ними снова возникает лицо Драко: его потемневший взгляд, сжатые губы, дрожь в пальцах, когда он разжимал хватку.    Вытираясь, Гермиона задаётся вопросом: а где Рон? Он принял деньги, которые она с таким трудом взяла в кредит, и закрыл долги — по крайней мере, так он сказал. Теперь она не знает, где он. Ещё утром он мирно спал в постели, раскинувшись на всю ширину, а теперь его нет. Ни записки, ни сообщения.    «Плевать», — решает Гермиона, отбрасывая эту мысль. Ей не хочется думать о том, где он. Не сейчас. Не после всего, что случилось сегодня.    Она ложится на кровать и накрывается одеялом. Усталость наваливается всей тяжестью, а мысли путаются. Перед глазами снова и снова мелькают кадры: Драко, сжимающий её шею, его голос: «Не смей говорить о моей матери», его взгляд, в котором смешались ярость, боль и что‑то ещё, почти уязвимое.    Гермиона переворачивается на бок, подтягивает колени к груди. В комнате тихо, за окном шумит город, но сюда звуки доходят приглушённо, будто сквозь толщу воды. Она закрывает глаза.    Сон приходит неожиданно быстро: тяжёлый, без сновидений, как падение в тёмную бездну. Напряжение отпускает тело, дыхание выравнивается. На несколько часов мир перестаёт существовать: ни проблем с Роном, ни долгов, ни ссор с Малфоем. Только покой.    Гермиона просыпается от резкого звука закрывающейся двери. Она тихо потягивается в постели, щурится, глядя на светящийся циферблат будильника: 3 ночи. В полудрёме она ещё не до конца осознаёт, что разбудило её, но тут в проёме двери появляется силуэт Рона, и Гермиона чуть вздрагивает, окончательно приходя в себя.    — Где ты был? — тихо спрашивает она, стараясь говорить ровно, без упрёка.    Рон не отвечает сразу. Он проходит в спальню, пошатываясь, и Гермиона тут же улавливает резкий запах алкоголя: терпкий, неприятный, резкий.   — Я закрыл все долги, Миона, — наконец отвечает он радостным, чуть заплетающимся голосом и забирается в постель, попутно стягивая с себя рубашку и бросая её куда‑то в сторону кресла.    — Это здорово, — отвечает Гермиона, чуть отодвигаясь к краю кровати. Матрас прогибается под весом Рона. Он приближается к ней, протягивает руку, пытаясь обнять:    — Иди ко мне, — говорит Уизли и притягивает её к себе, целуя в губы.    Гермиона морщится. Ей неприятно: вкус алкоголя на его губах, его тяжёлое дыхание, неуклюжие движения. Она пытается отстраниться, но он держит крепко.    — Рон… — начинает она, пытаясь мягко высвободиться.    — Я соскучился, — настаивает Рон, не слушая. Его рука скользит под одеяло, потом под её трусики, движения настойчивые, почти грубые.    Гермиона вздыхает. Пальцы Рона двигаются по привычному маршруту, без изобретательности, без того томительного напряжения, которое заставляет её тело выгибаться ещё до касания. Он просто трёт, давит, иногда слишком сильно, иногда не туда.   Но она раздвигает ноги шире. Позволяет ему продолжать.   Она закрывает глаза и пытается представить, что пальцы не просто трут, а ласкают, дразнят, кружат, надавливают именно там, где нужно.   Но реальность возвращается каждый раз, когда Рон меняет ритм невпопад или касается слишком резко.   Он наваливается сверху: тяжелый, горячий. Неловко стягивает с неё трусы и входит быстро, без подготовки — благо она была ещё влажной от его пальцев, но этого было недостаточно.   Рон начинает двигаться. Медленно, размеренно, по-своему старательно. Его дыхание учащается, он утыкается лицом ей в плечо и шепчет:   — Как хорошо… как хорошо, Миона…    А она лежит с открытыми глазами в темноте и чувствует внутри чужое тело. Оно двигается туда-сюда, создаёт трение, но не рождает сладкого огня.    Она пытается сосредоточиться на ощущениях. Сжимает мышцы вокруг него: Рон стонет, ускоряется, приняв это за призыв. Но удовольствие ускользает, как вода сквозь пальцы. Она слишком устала.   — Быстрее, — говорит она, почти требуя. Может быть, если он ускорится, она наконец почувствует хоть что-то.   Рон послушно двигается быстрее, тяжело дыша в её шею. Его бёдра вколачиваются в неё с усердием, почти с одержимостью. Он старается. Очень старается.   Но это не помогает.   Гермиона смотрит в потолок, чувствуя, как тело Рона содрогается над ней, как он приближается к своему финалу, а внутри неё по-прежнему пусто.   — Ещё, — просит она просто потому, что не хочет его разочаровывать. — Не останавливайся.   Рон двигается ещё быстрее, почти грубо, и через несколько секунд глухо стонет, кончая. Его тело обмякает на ней: тяжёлое, потное, удовлетворённое.   — Вот так, — шепчет он, целуя её в плечо. — Я тебя люблю.   Гермиона гладит его по рыжим волосам. Автоматически. Привычно.   — И я тебя, — отвечает она тихо, и в этом «люблю» не было лжи. Она действительно любила Рона. Как человека, который был рядом всегда.   Но она не хочет его больше.   Он откатывается и почти сразу сопит в подушку. Гермиона осторожно поворачивается на другой бок и закрывает глаза, надеясь, что сон придёт сам. Но вместо этого приходит другое.   Она вспоминает пальцы на своей шее. Крепкие. Уверенные. Не сжимающие до хруста, но держащие так, что невозможно было вздохнуть полной грудью. Ладонь Драко ложилась на её горло как само собой разумеющееся — собственнически, властно.    Гермиона проводит собственной рукой по шее там, где были следы. И от этого воспоминания простого, почти пугающего в своей ясности — у неё перехватывает дыхание больше, чем за все десять минут секса с Роном. Низ живота предательски сжимается. Не от физического возбуждения — скорее от того эха, которое оставила в ней грубость Драко. Та рука на шее была частью их игры, их войны, их вечного противостояния. И это будоражит её сильнее, чем любое ласковое прикосновение Рона. Сильнее, чем оргазм, которого сегодня не случилось. «Как низко я пала», — думает она с горечью. «Меня заводит то, что другая женщина назвала бы насилием. А я лежу рядом с хорошим, любящим мужчиной и вспоминаю, как меня душил бывший Пожиратель».   Но тело не слушает голос разума. Тело помнит, как от этого захватывало дух, как кровь приливала к голове. Между ног становится влажно мгновенно, без всяких прелюдий.    Гермиона закусывает губу и медленно, почти машинально, опускает руку вниз. Пальцы нащупывают клитор, и она массирует его, а затем вводит в себя два пальца, а вторую руку кладёт на шею. Воображение дорисовывает остальное.   Оргазм приходит быстро, как всегда, когда она достигала его сама. Судорожный, почти болезненный, выжимающий из неё короткий, придушенный выдох. Тело выгибается на секунду и обмякает, оставляя после себя только горечь и облегчение пополам.   Она убирает руку, вытирает её о край простыни и смотрит в потолок.   Сзади храпит Рон, который наверняка видит уже третий сон. Ей становится стыдно. Стыдно за то, что она только что сделала это рядом с ним. Стыдно за то, что удовольствие пришло не от его рук, а от призрака человека, которого она должна ненавидеть.   Но где-то в глубине, под этим стыдом, живёт твёрдая, как сталь, правда: даже воображаемая рука Малфоя на её шее дала ей больше страсти, чем реальный Рон.   А завтра она снова пойдёт в кабинет. Снова увидит серые глаза. Снова вдохнёт запах его дорогого одеколона и той опасности, от которой у неё подкашиваются колени.   И, возможно, снова захочет, чтобы эта рука сомкнулась на её шее. Потому что только тогда она чувствует себя по-настоящему живой…  

***

  После той стычки в тренировочном зале всё меняется. Драко и Гермиона больше не обмениваются колкостями: ни язвительными замечаниями, ни острыми репликами. Они выходят на задания вместе, но в полном молчании: он идёт впереди, она следует за ним. Их движения отточены, слажены, но между ними теперь не колючая враждебность, а напряжённая тишина.    Тренируются они по отдельности: Драко выбирает ранние утренние часы, когда зал пуст, а Гермиона приходит вечером, когда уже стемнеет. Но каждый раз, оставаясь одна, Гермиона ловит себя на мысли, которая обжигает и пугает одновременно.    Она вспоминает тот день. Вспоминает странное, почти парадоксальное ощущение: боль, которая вдруг стала отрезвлением, вспышка ясности посреди хаоса эмоций. И то, что последовало за этим ночью — волна удовольствия, неожиданного, запретного, заставившая её на миг потерять контроль.    «Что это было?» — спрашивает она себя, но тут же отталкивает мысль, как что‑то постыдное. Она не хочет думать об этом, не хочет углубляться в причины, не хочет анализировать. Хочет просто забыть.    Но память упряма.    Каждый раз, когда они оказываются рядом в кабинете, в коридоре, перед заданием, – её взгляд невольно скользит к его рукам. Крепкие, с выступающими венами, пальцы чуть загрубевшие от тренировок. Она вспоминает, как эти руки держали её жёстко, властно, безжалостно. Как в последний момент он разжал хватку.    И она понимает: чем сильнее она пытается забыть, тем ярче всплывают воспоминания. Чем дальше она отстраняется, тем сильнее её тянет к тому, что она так отчаянно хочет стереть из памяти.    Гермиона злится. И злится в первую очередь на себя. Но ярость, как всегда, находит выход в другом: она направляет её на Малфоя. Тот случай никак не выходит из головы, и это бесит ещё сильнее. Она не должна об этом думать. Не должна вспоминать ощущение его пальцев, его взгляд, его дыхание. И потому каждый раз, когда они оказываются рядом, она ищет способ задеть его резко, больно, чтобы вернуть прежние правила игры: колкость в ответ на колкость, укол в ответ на укол.    На следующем задании она специально замедляется, чтобы он обернулся и бросил на неё раздражённый взгляд. Но нет. Он просто ждёт, не говоря ни слова, пока она догоняет его.    — Что, Малфой, язык проглотил? — бросает она, стараясь звучать язвительно. — Или уже не хватает духу ответить?    — Мне просто неинтересно, — отвечает он буднично, не сбавляя шага. — Твои попытки меня задеть стали предсказуемыми. Скучными.    Это задевает сильнее, чем любая грубость. Гермиона стискивает зубы. Он не злится. Не огрызается. Не даёт ей той реакции, которую она так отчаянно ищет. И от этого она злится ещё больше.    Утром в тренировочном зале она намеренно выбирает тот же час, что и он. Драко отрабатывает защитные заклинания. Гермиона встаёт неподалёку, демонстративно громко ставит сумку на скамью.    — Ты так усердно тренируешься, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — Боишься, что кто‑то заметит, насколько ты слаб без своих старых привилегий?    Он замирает на мгновение, затем поворачивается к ней. Его взгляд холодный, спокойный, почти изучающий.    — Грейнджер, — произносит он ровно, — Если ты хочешь со мной поговорить, просто скажи. А если нет — оставь свои жалкие попытки меня спровоцировать. Они не работают.    Гермиона замирает. В груди всё клокочет от ярости, от досады, от чего‑то ещё, что она не может назвать. Он прав. Она действительно пытается его задеть. И действительно не понимает, почему он больше не реагирует так, как раньше.    — Я не пытаюсь с тобой говорить, — бросает она, чувствуя, что голос звучит не так уверенно, как хотелось бы. — Мне всё равно.    — Вот и отлично, — кивает он. — Тогда давай просто сделаем свою работу.    Он снова поворачивается к мишени и продолжает тренировку. А Гермиона стоит, глядя на его спину, на напряжённые плечи, на руки, которые так чётко выполняют каждое движение.    Она резко разворачивается и выходит из зала, захлопнув за собой дверь. Драко на мгновение замирает, потом медленно выдыхает и продолжает тренировку, но его взгляд на секунду задерживается на двери, а губы сжимаются в тонкую линию.   

***

Гермиона погружается в собственные мысли, автоматически прокручивая в пальцах бокал с каким‑то совершенно паршивым сладким коктейлем: липким, приторным, оставляющим неприятное послевкусие. Джинни без умолку болтает о чём‑то: о последних новостях, о планах Гарри на отпуск, о какой‑то забавной выходке её матери, но слова долетают до Гермионы будто сквозь толщу воды.    — Ты меня не слушаешь, — с упрёком говорит рыжеволосая, слегка дёргая подругу за рукав, чтобы привлечь внимание.    Гермиона вздрагивает и возвращается в реальность.    — Прости, я задумалась, — говорит она и наконец возвращает фокус на Джинни, попутно доставая сигареты. В этом баре можно курить, и это плюс: не надо выходить на улицу и мёрзнуть, дрожа на ледяном ветру.    Она щёлкает зажигалкой, вдыхает дым, и на мгновение напряжение чуть отпускает.    — Мы с Гарри думаем о детях, — вдруг говорит Джинни, и Гермиона замирает с сигаретой у рта.    Дым застревает в горле, она едва сдерживается, чтобы не закашляться. Взгляд Джинни светится какой‑то новой, тёплой надеждой и это контрастирует с тем, что творится внутри Гермионы.    — Точнее, Гарри хочет, — продолжает Джинни. — Кажется, даже сильнее, чем я. Не то чтобы я сомневалась в нём… Просто… кажется, это ещё рано. Да и свадьбу нужно сначала сыграть…   Гермиона кивает, соглашаясь со словами подруги, и делает глубокую затяжку. Дым наполняет лёгкие, но не приносит привычного облегчения.    — Ну, а вы с Роном? Хотите детей? — спрашивает Джинни с мягкой улыбкой, и Гермиона давится сигаретным дымом, распахивая глаза шире.    Дети.    Слово отдаётся в голове глухим эхом. Смешно. Абсурдно. Как можно думать о том, чтобы дать кому‑то жизнь, когда она сама едва держится на ногах?    Мысли несутся вскачь: долги, которые они закрыли с трудом. Рон, который то пропадает на несколько дней, то появляется с радостным «я всё уладил». Работа, выматывающая до изнеможения: ночные вызовы, опасные задания, отчёты, которые нужно сдавать вовремя, иначе выговор. Бессонные ночи, когда она лежит в темноте и считает вдохи, пытаясь не думать о том, что будет завтра.    Как она может планировать будущее, если настоящее кажется такой шаткой конструкцией? Как можно взять на себя ответственность за новую жизнь, когда сама не уверена, что справится со своей?    — Нет, — отвечает Гермиона тихо, почти шёпотом. — Мы… пока не думали об этом.    Джинни смотрит на неё внимательно, чуть склонив голову. В её глазах не осуждение, а понимание.   — Слушай, я знаю про эту сомнительную компанию Рона, — мягко говорит Джинни, наклоняясь ближе и накрывая руку Гермионы своей. — Но я уверена, что всё образумится. Рон не глупый парень. Папа сказал, что поговорит с ним и… всё наладится.    Гермиона слабо улыбается, но в глазах появляется усталость, которую не скрыть.    — Он пока не спешит что‑то менять, — грустно произносит она, крутя в пальцах сигарету. — Не ищет работу, шатается с этими друзьями… Которые, кажется, только и делают, что втягивают его в новые неприятности.    Джинни качает головой, стараясь подобрать слова, которые не прозвучат как упрёк.    — У него сложный период, — пытается оправдать его она. — Дай ему время, Гермиона. Он нуждается в поддержке.    Гермиона кивает, но внутри всё сжимается. А она? Она тоже нуждается в поддержке, но, кажется, никому до этого нет дела. Никому нет дела до того, что на её теле появляются всё новые и новые шрамы. Что она умирает изнутри, медленно, незаметно, задыхается под грузом ответственности, долгов и… Одиночества.    Никто не спрашивал, больно ли ей, устала ли она, хочет ли она просто отдохнуть. Все видели только результат: Гермиона Грейнджер — сильная, умная, способная решить любую проблему.    «Это же Гермиона, она справится», — говорили о ней. И она справлялась. Снова и снова. Пока внутри не осталось чего‑то важного: той лёгкости, того света, который когда‑то горел в ней.   

***

  Грейнджер возвращается домой после встречи с Джинни. В прихожей тишина. Свет не горит, в воздухе витает лёгкий запах остывшего ужина, который она приготовила утром на случай, если Рон вернётся голодным. Но его снова нет. Ни записки, ни сообщения: только пустота, которая будто давит на плечи с удвоенной силой.    Она медленно снимает пальто, вешает его на крючок, потом проходит вглубь квартиры. Каждый шаг даётся с трудом, будто пол стал вязким, будто он пытается её задержать, не пустить туда, где придётся остаться один на один с собой.    Гермиона заходит в ванную, включает свет: слишком яркий, режущий глаза. Зеркало отражает её лицо: тёмные круги под глазами, бледная кожа, волосы, выбившиеся из пучка. Она смотрит на себя, но не узнаёт. Кто эта девушка? Где та Гермиона, которая верила, что справится со всем?    Груз воспоминаний о войне накрывает волной. А теперь и ответственность, которая легла на плечи гнёт к земле, не давая вздохнуть. Паника поднимается изнутри: липкая, холодная, сковывающая. Дыхание сбивается, в груди сдавливает, перед глазами мелькают вспышки из прошлого.    Руки дрожат. Она достаёт палочку: ту самую, что столько раз спасала её в бою, что помогала защищать других. Сейчас она использует её иначе.    Гермиона задирает кофту, обнажая кожу ниже пупка. Пальцы сжимают палочку так, что костяшки белеют. Один резкий жест и заклинание обжигает плоть. Боль пронзает тело, резкая, острая, почти животная. Она резко вдыхает, тяжело дышит, чувствуя, как реальность возвращается. Отрезвляющая, беспощадная, но хотя бы настоящая.    Ещё один ожог. И ещё один. Каждый как попытка переключить фокус, перевести внутреннюю агонию во внешнюю, осязаемую боль. Комната наполняется запахом жжёной кожи: горьким, едким, почти тошнотворным. В зеркале отражается её лицо: глаза широко раскрыты, по щеке скатывается слеза, но она не замечает её.    Дыхание постепенно выравнивается. Паника отступает, вытесненная физической болью. Она смотрит на свежие ожоги: красные, неровные, болезненно пульсирующие. В груди всё ещё тяжело, но теперь это не удушающая паника, а тяжесть, с которой можно жить. Пока можно.    — Какого хрена, Миона? — голос Рона заставляет её вздрогнуть. Она резко одёргивает кофту вниз, пряча свежие ожоги, и оборачивается. Он стоит в дверном проёме ванной взлохмаченный и с покрасневшими глазами.   — Ты снова взялась за старое? — с яростью спрашивает он и делает шаг вперёд, намереваясь поднять кофту, но Гермиона решительно отталкивает его руку.    — Не надо, Рон, — говорит она, качая головой. Её голос звучит ровно, но внутри всё сжимается от боли не столько физической, сколько от осознания, что он опять не понимает.    — Ты в своём уме, Гермиона? То, что ты делаешь, — это ненормально. Ты… у тебя проблемы, — упрекает он её, хмуря брови. В его взгляде нет ни капли сочувствия. Только осуждение и раздражение.    — Я знаю, — только и произносит Гермиона. Она спешно открывает кран с водой, ополаскивает руки, стараясь не смотреть на него. Вода стекает по пальцам, унося с собой остатки напряжения, но не проблему.    — Ты не должна так делать, — продолжает Рон, хмурится ещё сильнее. — Эти шрамы портят тебя. В его голосе звучит откровенное недовольство, будто она специально старается его расстроить.   Ни намёка на поддержку, ни предложения о помощи. Как и всегда. Гермиона сжимает край раковины, костяшки белеют. Она глубоко вдыхает, пытаясь сохранить самообладание.    — Все мы пережили войну, Гермиона, — продолжает он, повышая голос. — Нам всем тяжело, но мы продолжаем жить дальше, и не занимаемся такой хернёй.    Каждое слово бьёт, как пощёчина. Гермиона чувствует, как внутри всё сжимается, но старается не показать слабости.    — Ты правда не понимаешь? — тихо спрашивает она, стараясь говорить ровно.    — А что тут понимать? — Рон делает шаг вперёд, его голос звучит всё более обвиняюще. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Как будто ты одна страдала, одна потеряла что‑то. А я что, по-твоему, не видел ужасов? Не терял близких? Не просыпался по ночам от кошмаров?    Он подходит ближе, смотрит ей прямо в глаза.    — Но я не режу себя, не жгу кожу, не делаю из этого какой‑то спектакль. Я просто живу. И тебе советую.    Гермиона чувствует, как к горлу подступает ком. Она пытается подобрать слова, но они застревают где‑то внутри.    — Ты говоришь так, будто я делаю это для развлечения, — её голос дрожит, но она старается говорить твёрдо. — Будто я выбираю боль вместо нормальной жизни. Но это не так.    — Тогда объясни мне, — он резко вскидывает руки. — Объясни, почему ты не можешь просто взять себя в руки? Почему не можешь быть сильной, как раньше? Ты же Гермиона Грейнджер! Ты всегда была самой умной, самой стойкой. А теперь… теперь ты просто разваливаешься на части и ждёшь, что я буду это терпеть.    В его голосе звучит не забота, а разочарование. Будто она подвела его, не оправдала каких‑то ожиданий. Будто её боль — это её личный выбор, а не крик о помощи, который она не умеет выразить иначе.    — А если твой начальник узнает? — повышает голос Рон. — Тебя ведь уволят с позором. Что тогда мы будем делать? Об этом ты подумала?    Он говорит «мы», но Гермиона отчётливо чувствует, как между ними пролегает пропасть. Он не думает о её боли, о её страхах, о том, что она каждый день борется с собой. Он думает только о последствиях для себя.    — Конечно, — кивает Гермиона, выпрямляясь.    Она наконец смотрит ему в глаза. Холодно и отстранённо.    — Не волнуйся, никто меня не уволит, Рональд, — говорит она твёрдо, почти жёстко. — Я справлюсь.    Она обходит его, не дожидаясь ответа, и выходит из ванной. Шаги звучат гулко в тишине квартиры, каждый шаг отдаётся в груди тупой болью. В спальне она на мгновение замирает, прислоняется к стене, закрывает глаза.    Рон остаётся в ванной: она слышит, как он шумно выдыхает, потом хлопает дверцей шкафчика, включает воду. Он не пойдёт за ней. Не попытается поговорить. Не спросит, что с ней на самом деле. Он так и не понял, что прежняя Гермиона уже никогда не вернётся...