Часть 15

Драко ненавидит Рождество. И дело не в том, что он давно не верит в чудеса и не в том, что он давно вырос. Для Драко Рождество – не светлый день, а зияющая рана, которую время так и не смогло залечить.    Он помнит то утро с болезненной ясностью, будто оно было вчера. Ему десять лет. Он просыпается раньше всех, переполненный детским восторгом: за окном тихо падает снег, в воздухе витает аромат имбирных пряников и хвои. Едва сдерживая нетерпение, он бежит вниз, туда, где в гостиной стоит огромная ёлка, увешанная стеклянными шарами и мерцающими огоньками, а под ней громоздятся коробки с подарками.     Его шаги эхом отдаются на лестнице, он спрыгивает с последних ступенек, но вдруг замирает. В холле стоит отец с лицом, словно высеченным из мрамора. Люциус Малфой никогда не выглядел растерянным, но в тот момент его глаза были пусты, а губы сжаты в тонкую линию.   — Мама умерла, — сухо произносит он, и этого достаточно, чтобы радость рассыпалась в прах.    Мир рухнул. В одно мгновение. Не было слёз, не было крика: только оглушительная тишина внутри, будто кто‑то выдернул из груди сердце и оставил там ледяную пустоту. Рождество, которое должно было стать волшебным, стало днём, когда его семья перестала существовать.   Позже он узнал, что мать боролась с болезнью целый год, но никто не говорил ему об этом. Ей становилось хуже, но она до последнего старалась сохранить для сына ощущение праздника. Она украшала дом, выбирала подарки, улыбалась, а потом болезнь забрала её в самый светлый день года.    С тех пор Драко возненавидел всё, что напоминало о том утре: запах хвои и мандаринов; мерцание гирлянд, слишком яркое, режущее глаза; тёплые семейные фотографии на открытках, потому что у него больше не было такой семьи;   Каждый год, когда город начинает украшать витрины огнями, а коллеги в Министерстве обмениваются поздравлениями, Драко чувствует, как внутри всё сжимается. Он избегает праздничных мероприятий, отказывается от приглашений, а если кто‑то случайно поздравляет его, то он отвечает ледяным взглядом или едким замечанием.    Каждый декабрь Драко запирается в себе, прячет воспоминания под слоем цинизма и язвительных реплик. Он не хочет чудес. Не ждёт подарков. Не верит в волшебство. Потому что знает: в его жизни Рождество — это не сказка. Это рана, которая никогда не заживёт до конца.    Драко входит в кабинет Джонсона, коротко стукнув в дверь. Не дожидаясь приглашения, с порога бросает:    — Поставьте мне дежурство в эту пятницу.    Джонсон отрывает взгляд от бумаг, хмурится и качает головой:    — Драко, я же тебе уже говорил. Рождественский корпоратив пропускать нельзя. Там будут все.    Малфой фыркает, скрещивает руки на груди. В его взгляде смесь раздражения и упрямого нежелания подчиняться.    Джонсон тяжело вздыхает, указывает на стул напротив своего стола:    — Садись.    — Спасибо, я постою, — отказывается Драко, не меняя позы. — Кто‑то ведь должен дежурить в этот день, — щурится Малфой, стараясь звучать убедительно. — Почему не я?    Джонсон откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и смотрит на подчинённого с терпеливой усталостью человека, который уже не раз проходил этот разговор.    — Дежурят старшие авроры, которые уже побывали на десятках таких корпоративов, — отвечает он ровным тоном. — Они знают, как организовать подстраховку, распределить смены, держать руку на пульсе. Ты пока в их число не входишь.    Драко делает шаг вперёд, чуть наклоняется к столу начальника:    — Сделайте исключение, — просит он, и в голосе звучит непривычная для него нотка настойчивой мольбы.    Джонсон хмурится, его взгляд становится жёстче:    — Ты забываешься, Малфой.    — Я не горю желанием посещать этот корпоратив, — цедит Драко сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не добавить какое‑нибудь язвительное замечание.    Джонсон выпрямляется, смотрит прямо в глаза подчинённому и чётко, весомо произносит:    — У тебя нет выбора. Это приказ. Свободен.    Драко сжимает челюсти, на скулах играют желваки. Он задерживается на мгновение, словно хочет что‑то сказать, но затем резко разворачивается и идёт к двери. Ручка поворачивается с громким щелчком, дверь захлопывается за ним чуть сильнее, чем нужно.    Он идёт по коридору, стискивая кулаки в карманах мантии, и мысленно ругает себя за то, что вообще попытался. И Джонсона за непреклонность. И весь этот чёртов праздник за то, что он существует.    «И на кой чёрт меня заставляют идти туда? — думает Драко, ускоряя шаг. — Бред. Ёбаный бред».    Он сворачивает в боковой коридор, где меньше людей, и на мгновение останавливается, прислоняясь к холодной стене. Глубоко вдыхает, медленно выдыхает. Нужно взять себя в руки. Он аврор. Он выполняет приказы. Даже если этот приказ заставляет его столкнуться лицом к лицу с тем, что он так старательно прятал глубоко внутри.    Драко входит в кабинет и запоздало вспоминает, что забыл с утра принять зелье. Внутри всё неприятно сжимается. Он чувствует, как первые признаки напряжения начинают подступать: лёгкая дрожь в пальцах, тяжесть в висках, нарастающее раздражение.    На такой случай у него всегда есть запас: пузырёк спрятан в ящике его стола. Благо, Грейнджер сейчас нет, и он не хочет даже думать о том, где именно застряла его напарница. Плевать. Главное, что её нет.    Он спешно снимает защитные чары с ящика — несколько быстрых взмахов палочкой, короткое заклинание, едва слышное, и замок поддаётся. Ящик открывается с тихим скрипом. Драко достаёт маленький стеклянный пузырёк, откупоривает его и одним резким движением опрокидывает содержимое в рот. Горькое, с металлическим привкусом — как всегда. Но уже через несколько секунд он чувствует, как напряжение отступает, дыхание выравнивается, а мир перестаёт казаться таким враждебным.    Он ещё не успевает убрать пузырёк обратно, как дверь вдруг резко распахивается. Драко вздрагивает и резко оборачивается. На пороге появляется Грейнджер. Её взгляд мгновенно цепляется за пузырёк в его руке, и, очевидно, прятать его уже поздно.    В груди у Драко вскипает раздражение, почти ярость. Желание кинуть «Аваду» в эту любопытную сучку растёт с геометрической прогрессией. Он стискивает зубы, готовясь к расспросам, к её привычному «Малфой, что это?», к ноткам осуждения в голосе.    Но вопреки всему Грейнджер ни о чём не спрашивает. Она на мгновение задерживает взгляд на пузырьке. Чуть дольше, чем нужно, но ничего не говорит. Просто молча проходит мимо, к своему рабочему месту. Её шаги звучат ровно, без намёка на любопытство или осуждение. Она садится, раскладывает бумаги, берёт перо, будто ничего не произошло.    Драко смотрит ей вслед, чувствуя, как внутри смешиваются противоречивые эмоции. С одной стороны облегчение: она не стала лезть не в своё дело. С другой тревога. Почему она промолчала? Что это был за взгляд? Он чует неладное. Ей нельзя было видеть этого. Совсем нельзя.    Он наконец убирает пузырёк обратно в ящик, закрывает его и накладывает защиту на этот раз чуть более тщательно, чем обычно. Потом выпрямляется, проводит рукой по волосам и делает глубокий вдох.    — Грейнджер, — не выдерживает он, не глядя на неё. Голос звучит резче, чем он планировал. — Забудь то, что ты видела.    Она поднимает глаза от бумаг, смотрит на него спокойно, почти равнодушно.    — А что я вдела? — переспрашивает она, слегка приподнимая бровь. — Не понимаю о чём ты, Малфой. Мне нет дела до тебя.   Драко хмурится. Её тон звучит слишком ровно. Слишком убедительно. И от этого становится ещё тревожнее. Он отворачивается, сжимая пальцами край стола. Плевать. Так даже лучше.  

***

  Драко появляется на корпоративе ровно в тот момент, когда часы бьют восемь — ни минутой раньше, ни минутой позже. Он поправляет галстук в пятый раз за последние пять минут, и чувствует, как тот будто сжимается вокруг шеи, душит, мешает дышать. «Чёрта с два», — думает он, стискивая зубы. Через пару минут он резко дёргает за концы и вовсе сдёргивает его с шеи, выкидывая.    «Грёбаная удавка», — мысленно бросает он.    Он ненавидит всё это. Светильники мерцают слишком ярко, музыка звучит слишком громко, а смех коллег слишком фальшиво. Драко чувствует, как нервозность только усиливается, когда он оглядывает помещение: слишком много людей, слишком тесно, слишком шумно. Он инстинктивно ищет взглядом ближайший выход, но тут же одёргивает себя.    Большой стол накрыт скромно, но еды достаточно: бутерброды с ветчиной и сыром, нарезка овощей, пара пирогов, печенье в корзинке. В центре стоят бутылки с алкоголем. И это единственное, что заставляет его сделать шаг вперёд, а не развернуться и уйти.    Благо есть алкоголь. И это то, чем он планирует заняться, чтобы вынести вечер в компании тупоголовых коллег, которые не сводят с него глаз.    — Малфой! — раздаётся голос слева. К нему подходит Джонсон и улыбается. — Рад, что ты пришёл! Как дела?    — Нормально, — коротко бросает Драко и делает шаг в сторону.    Кто‑то хлопает его по плечу, кто‑то протягивает бокал с шампанским, кто‑то пытается втянуть в разговор о последних спортивных матчах. Он кивает, бросает короткие «да», «нет», «возможно», «не уверен» и продвигается вперёд медленно, методично, будто прорубаясь сквозь толпу.    Драко наконец добирается до стола и протягивает руку, чтобы взять бутылку с огневиски. Но его опережает девичья тонкая рука: она ловко подхватывает бутылку раньше него.    Он невольно задерживает взгляд на предплечье, и тот вспыхивает холодным огнём, когда он цепляется глазами за вырезанное на коже слово: «грязнокровка». Он морщится, потому что в нос резко ударяет её запах: странная, почти абсурдная смесь персиков и сигарет. Вечер не мог стать хуже, но стал. Раз она здесь.     Он прослеживает за тем, как Грейнджер спокойно наливает себе огневиски в бокал.     — Не думала, что ты придёшь, — говорит она, и только тогда он наконец поворачивает корпус к ней.    Теперь он видит её целиком. Она собрала передние пряди у лица, оставив остальные кудри свободно спадать на голые плечи. На ней облегающее платье с глубоким вырезом и высокие каблуки. Выглядит слишком изящно… и откровенно. Впрочем, уже привычно для неё, но от этого не легче.    — Почему это? — хрипловато отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, пока он наливает себе огневиски из другой бутылки. — Приказ есть приказ.    Гермиона чуть приподнимает бокал и делает глоток. Взгляд у неё спокойный, но в глубине глаз что‑то мелькает. Что‑то, чего он не может разобрать.    — Да, верно, — кивает она. — Приказ.    Первый глоток обжигает Драко горло, но приносит долгожданное облегчение — напряжение чуть отпускает. Он делает ещё глоток, потом ещё. Оглядывается по сторонам. Где‑то в углу смеются, кто‑то уже танцует под музыку, которая становится всё громче. Джонсон поднимает тост за успехи отдела, все хлопают, чокаются. Драко делает вид, что присоединяется, но не поднимает стакан выше.  Спустя полчаса Драко с раздражением опускается на стул, отмечая, что его место снова оказалось рядом с Грейнджер. Насмешка судьбы, не иначе. Издевательство. Он бросает короткий взгляд на рассадку: будто кто‑то специально подстроил так, чтобы они сидели плечом к плечу, в самой гуще шумного застолья.    Грейнджер, в отличие от него, не выглядит расстроенной. Она садится рядом с непринуждённой лёгкостью, ставит бокал огневиски чуть левее своей тарелки и окидывает стол оценивающим взглядом, кивая Поттеру, который сидит напротив.  Драко наливает себе огневиски: уже третий бокал за последние двадцать минут, и делает большой глоток. Алкоголь обжигает горло, но помогает приглушить нарастающее раздражение: от громкой музыки, от фальшивых улыбок коллег, от навязчивого ощущения, что все вокруг только и делают, что поглядывают на него, ожидая какой‑нибудь выходки бывшего Пожирателя. Грейнджер продолжает попивать огневиски небольшими глотками, изредка берёт со стола закуску, иногда бросает короткие реплики соседям по столу, но не пытается вовлечь Малфоя в общий разговор. Её спокойствие кажется ему почти вызывающим, будто она одна из всех здесь действительно умеет получать удовольствие от вечера, не притворяясь.  Драко старается заглушить собственную скуку большим количеством алкоголя. Он пьёт чаще и больше, чем планировал, надеясь, что так время потечёт быстрее, а необходимость поддерживать светские беседы исчезнет сама собой. Но даже алкоголь не может полностью отвлечь его от соседства Грейнджер: от запаха персиков и сигарет, который пробивается сквозь ароматы еды и праздничных духов, от лёгкого шуршания её платья при каждом движении, от того, как она изредка поворачивает голову, и он ловит её внимательный взгляд. Малфой покидает стол, ощущая острую потребность покурить. Шум застолья, смех, звон бокалов — всё это давит, душит, и ему нужно глотнуть свежего воздуха. Он выходит во внутренний двор Министерства: здесь тихо, только снег медленно падает с тёмного неба, а фонари отбрасывают желтоватые круги света на заснеженную землю.  Он достаёт сигарету, поджигает её палочкой и останавливается у стены. Прислоняется к холодному камню, вглядывается в небо. Дым смешивается с морозным воздухом, и на секунду становится легче. Он глубоко вдыхает, закрывает глаза, пытаясь очистить голову от всего лишнего.    Спустя какое‑то время он слышит шаги тихие, но отчётливые на фоне снега. Драко оборачивается и замечает Грейнджер. На её плечах болтается пальто, в руках зажата сигарета. «Снова ментоловое дерьмо», — мысленно морщится он, но не говорит этого вслух.    Она останавливается рядом с ним, чуть поодаль, смотрит на него несколько секунд, прежде чем спросить:    — Как давно ты принимаешь те зелья?    Драко напрягается. Надежда на то, что она не станет лезть, угасает в одно мгновение.    — Какое тебе дело? — резко отвечает он, затягивается и выпускает дым в сторону.    — Просто интересно, — продолжает Грейнджер и тоже поджигает сигарету. Затягивается медленно, выпускает дым тонкой струйкой.    — Ты ничего не видела, забыла? —  возмущается он, слегка поворачиваясь к ней.    — Если бы я хотела, то давно бы сдала тебя, — фыркает в ответ девушка.    Они оба знают, что приём подобных зелий запрещён. Особенно для авроров.    — Какого хрена тебе надо, Грейнджер? — возмущается Малфой, но голос звучит устало, без привычной язвительности.    — Хочу знать помогает ли оно? — говорит она, глядя ему прямо в глаза.    Драко молчит. Он долго смотрит на неё, пытаясь понять, какой у неё мотив. Искреннее любопытство? Беспокойство? Или какой‑то скрытый расчёт? Он не может знать наверняка.     Его взгляд невольно скользит по её фигуре и останавливается на руке, которой она обнимает себя, будто пытается согреться или защититься. И тогда он говорит:    — Расскажешь, откуда у тебя шрамы? — спрашивает он, чуть прищуриваясь.    Гермиона заметно злится. Её пальцы сжимаются вокруг сигареты, на мгновение почти непроизвольно она бросает взгляд на предплечье, проверяя, не исчезли ли чары гламура, которые она наверняка нанесла перед выходом, чтобы спрятать шрамы и ожоги.    — Это не твоё дело, — отвечает она твёрдо, но голос чуть дрожит.    — Так же, как и мои зелья — не твоё, — парирует Драко.    Они смотрят друг на друга: два настороженных зверя, случайно встретившихся на нейтральной территории. Воздух между ними будто сгущается, наполняется невысказанными вопросами, старыми обидами, чем‑то ещё. Неуловимым, почти хрупким.    Снег продолжает падать, оседая на их плечах, на волосах, на краях пальто. Тишина становится почти осязаемой. Он замечает, как её пальцы чуть сжимаются вокруг сигареты, а взгляд на мгновение становится жёстким, почти враждебным. Но она ничего не отвечает: только делает затяжку и выпускает дым, который тут же уносит ветер.    Драко знает про её шрамы давно. Он замечал отметины не раз: тонкие, бледные линии на запястьях, когда она неосознанно потирала кожу; неровные рубцы на предплечьях, проступающие сквозь рукава, если ткань чуть задиралась; и однажды во время очередной тренировки у неё задралась футболка, и он увидел несколько шрамов на животе. Тогда он сделал вид, что не заметил, но взгляд успел зацепиться, а память услужливо сохранила картину.  Он не хочет даже думать об этом, но догадаться нетрудно. Она оставляет их себе сама.    Мысль эта ударяет его неожиданно, болезненно как воспоминание, которое он старательно прятал. Драко сам делал подобное сразу после войны. В отчаянии, в ярости, в попытке уничтожить чёрную метку на руке выжигал и резал кожу, стирал её, вытравливал, будто мог физически истребить прошлое вместе с чернилами. Он помнил запах жжёной плоти, боль, которая на мгновение приносила облегчение, иллюзию контроля. Но всё было тщетно: метка осталась, шрамы остались, а боль никуда не делась. Только сменила форму.    Сейчас, глядя на Грейнджер, он вдруг понимает: возможно, она делает то же самое. Не из‑за метки, нет, но из‑за чего‑то другого, такого же тяжёлого, невидимого, разъедающего изнутри.    Снег падает всё гуще, оседает на её волосах, на плечах пальто. Она смотрит куда‑то вдаль, будто не здесь, будто где‑то ещё в своих мыслях, со своими демонами.    — Эти зелья… дрянь, Грейнджер. Это всё, что тебе нужно знать, — после тяжёлого вздоха говорит Малфой. Он смотрит куда‑то в сторону, избегая её взгляда, и нервно крутит в пальцах сигарету.    — Ломка? — предполагает Гермиона и попадает в точку.    Драко кивает. Если вовремя не принять следующее зелье, можно всерьёз подумать, что ты умираешь. Ломка такая, что хочется сорвать с себя кожу.    — Ты не выдержишь, — добавляет Драко.    — Откуда тебе знать? — хмурится Гермиона, чуть приподнимая подбородок.    — Потому что я, блять, сам еле выдерживаю, — отвечает он и с силой вдавливает сигарету в снег, оставляя тёмный след на белой поверхности. Перехватив её взгляд, он подходит ближе и хмыкает. — Хочешь, чтобы твоя жизнь превратилась в ад? Пожалуйста. Я могу даже снабжать тебя этим дерьмом, но знаешь… — он хватает её за локоть, и она поднимает голову, смотря в его серые глаза: холодные, напряжённые, почти отчаянные.    — Если ты хоть кому‑нибудь проболтаешься обо мне, я лично придушу тебя, поняла, Грейнджер? — его голос звучит глухо, почти шёпотом, но в нём столько угрозы, что даже морозный воздух будто становится тяжелее.    — Не собираюсь я никому болтать об этом, — фыркает Гермиона, дёргаясь в тщетной попытке освободиться. Её голос звучит твёрдо, но в глазах читается растерянность. — Ты сказал, что можешь дать мне…   — Забудь, — резко обрывает он. — Блять, просто забудь. Ты не знаешь, что это за дерьмо. Не лезь ко мне с этим, поняла?    Он отпускает её локоть так же внезапно, как схватил. Гермиона делает шаг назад, потирает руку в том месте, где наверняка остались следы его пальцев, но ничего не говорит.    Драко отворачивается, проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Он выглядит измождённым, будто этот короткий разговор отнял у него последние силы.    — Это не лекарство, Грейнджер, — продолжает он уже тише, не глядя на неё. — Это костыль. Временная опора, которая в итоге сломает тебя.    Она молчит, внимательно изучает его лицо: тени под глазами, напряжённую линию челюсти, пальцы, которые всё ещё слегка дрожат. Впервые она видит его не как надменного аристократа или язвительного напарника, а как человека. Такого же израненного, загнанного в угол.    — Почему ты тогда продолжаешь? — тихо спрашивает она, когда он движется обратно внутрь.    Драко оборачивается и горько усмехается:    — Потому что уже не могу без них жить.   Драко напивается в тот вечер отчаянно, яростно, будто пытается утопить в огневиски не просто воспоминания, а самого себя. Каждый глоток обжигает горло, но не приносит облегчения. Он наливает снова и снова, не замечая, как бокал пустеет, как мир вокруг теряет чёткость, как голоса коллег сливаются в один монотонный гул.    Он сидит в углу зала, почти спрятавшись за колонной, подальше от всех, кто улыбается, смеётся, празднует.    Воспоминания о матери накатывают волнами. Её улыбка, мягкий голос, тёплые руки, гладившие его по голове. Рождество, которое когда‑то было волшебным: ёлка, подарки, запах имбирных пряников… И то утро. Ледяное, безжалостное, когда мир рухнул в одно мгновение.    «Мама умерла».    Эти слова звучат в голове снова и снова. Голос отца, сухой, без эмоций, будто он сообщал о погоде. Драко сжимает бокал так, что пальцы белеют. Он хотел бы забыть. Хотел бы стереть это из памяти, но не может.    Метка на предплечье тёмная, уродливая жжёт под рубашкой, будто раскалённое железо. Она напоминает ему о том, кем он был: слабаком, трусом, ничтожеством. Мальчиком, который поверил в идеалы отца, который боялся перечить, который позволил себе стать инструментом в чужих руках.     Драко опрокидывает ещё бокал. Алкоголь туманит разум, но не стирает боль. Лишь делает её размытой, расплывчатой, как картина, залитая водой. Он чувствует, как внутри всё клокочет: гнев, отчаяние, вина. Вина за то, что выжил. За то, что не смог защитить мать. За то, что был таким, каким был.    Кто‑то подходит к нему, но он не различает лица, слышит только слова:    — Малфой, ты в порядке?    — В полном, — хрипло отвечает он, резко поднимая бокал.    Корпоратив подходит к концу: музыка звучит тише, гости расходятся, кто‑то уже прощается у выхода, кто‑то допивает последние бокалы. Драко едва стоит на ногах: ноги подкашиваются, в голове гул, перед глазами всё плывёт. Он опирается на стол, чтобы не упасть, и пытается сфокусировать взгляд.    Внезапно он ощущает знакомый запах персиков и сигарет. В тот же миг чувствует лёгкое прикосновение к плечу. Драко хмыкает, не оборачиваясь. С другой стороны от него неожиданно появляется Джонсон. Он без лишних слов подхватывает Малфоя под локоть с противоположной от Гермионы стороны, помогая удержать равновесие.    — Аппарировать в таком состоянии ему нельзя, — твёрдо говорит Гермиона, бросая короткий взгляд на начальника.    Джонсон кивает:    — Отведём его в кабинет. Пусть проспится и придёт в себя.    Драко пытается сопротивляться, дёргает плечом и пытается высвободиться:    — Я сам доберусь… — бормочет он. — Не нужно…   — Заткнись и иди, — коротко бросает Гермиона, чуть усиливая хватку. — Иначе бросим тебя прямо здесь.    Они медленно ведут его по коридорам Министерства. Драко то и дело спотыкается, но они не дают ему упасть. Он смутно осознаёт, что его буквально тащат, и это бесит, но сил на полноценный протест уже нет.    Наконец они добираются до кабинета, который Драко делит с Гермионой. Джонсон аккуратно усаживает его в кресло: то самое, где Малфой обычно сидит, уткнувшись в отчёты. Кресло кажется сейчас невероятно удобным, и Драко невольно расслабляется, откидываясь на спинку.    Джонсон окидывает его внимательным взглядом, вздыхает и произносит:    — Отдохни тут немного. Как придёшь в себя — можешь идти домой. Но только когда будешь в состоянии аппарировать без риска разлететься на куски. Понял?    Драко хочет ответить что‑то едкое, но вместо этого лишь кивает. Слишком тяжело сейчас подбирать слова. Джонсон переводит взгляд на Гермиону:    — Ты останешься с ним?    — Да, — коротко отвечает она. — Я прослежу, чтобы он не натворил глупостей.    Джонсон ещё раз смотрит на Малфоя, качает головой и, коротко кивнув, выходит из кабинета, тихо прикрывая за собой дверь.    Оставшись наедине с Гермионой, Драко пытается собраться с мыслями. Он поднимает взгляд на неё: она стоит рядом, сложив руки на груди, и смотрит на него с выражением, которое он не может точно определить. Это не осуждение, не жалость, а что‑то среднее.    — Иди к чёрту, Грейнджер, — выдыхает он, с трудом фокусируя взгляд. Его голос звучит хрипло, слова слегка заплетаются. Алкоголь ещё держит его в своих тисках. — Я знаю, чего ты пытаешься добиться, но я не дам тебе зелье.    Гермиона чуть отступает, но взгляда не отводит. В её глазах смесь раздражения и упрямой решимости. Она хмыкает, слегка наклоняет голову и отвечает:    — Думаешь, я сама не смогу раздобыть его? Это смешно, — твёрдо произносит она, опираясь рукой о край его стола.   — Оставь эту затею, Грейнджер. Я серьёзно.    Она хмурится, скрещивает руки на груди:    — С каких пор тебе не всё равно?    Драко усмехается пьяной, горькой усмешкой. Он смотрит на неё своими затуманенными глазами, в которых всё же проскальзывает что‑то ещё, помимо сарказма:    — Мне всё равно. Это просто совет.    — Не нуждаюсь в советах. Тем более от тебя, — отрезает Гермиона.    — Упрямая дура, — бросает Драко, и в этом оскорблении нет прежней язвительной лёгкости: оно звучит устало, почти обречённо.    — А ты самовлюблённый идиот, — фыркает в ответ Гермиона. Её голос звучит твёрдо, но Драко замечает, как на мгновение дрожат её губы, прежде чем она берёт себя в руки.    В кабинете повисает тяжёлое молчание. Слышно лишь тиканье старинных часов на стене да отдалённый гул затихающего корпоратива за дверью.    Он проводит рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Взгляд невольно задерживается на Гермионе: она стоит прямо, гордо подняв голову, но в глазах читается что‑то уязвимое, будто она тоже не до конца понимает, зачем затеяла этот разговор.    — Слушай, — начинает он тише, почти без прежней резкости. — Эти зелья… они не решают проблем. Они их множат. Сегодня ты думаешь, что нашла выход, а завтра понимаешь, что уже не можешь без него. И тогда… — он замолкает, качает головой. — Просто поверь мне на слово. Оно того не стоит.    Гермиона молчит. Она смотрит на него, и в её взгляде читается борьба: с одной стороны упрямство, с другой что‑то похожее на сомнение.    — Почему ты так уверен, что знаешь, что для меня лучше? — тихо спрашивает она.    Драко вздыхает. Ему хочется сказать что‑то резкое, чтобы закончить этот разговор, но вместо этого он произносит:    — Потому что я не хочу, чтобы кто‑то ещё наступал на те же грабли. Даже ты, Грейнджер.    Она долго смотрит на него. Так, будто видит впервые. В воздухе повисает что‑то новое, непривычное: не вражда, не презрение, а, возможно, зачатки понимания.    — Ладно, — наконец говорит Гермиона чуть слышно. — Я подумаю над твоими словами.    Драко кивает. Он не знает, поверила ли она ему до конца, но в этот момент это уже не кажется таким важным. Главное он сказал то, что должен был сказать.    Малфой чувствует, как силы окончательно покидают его. Голова тяжелеет, веки наливаются свинцом, а комната начинает медленно вращаться перед глазами. Он всё ещё сидит в кресле, неловко откинувшись на спинку, пальцы слабо сжимают подлокотник, будто это последняя опора в мире, который вдруг стал слишком неустойчивым.    Запах персиков и сигарет становится ещё ощутимее. Он окутывает, обволакивает, словно мягкое одеяло. Драко невольно вдыхает глубже: этот аромат почему‑то не раздражает сейчас, как обычно. Напротив в нём есть что‑то успокаивающее, почти домашнее. Он цепляется за этот запах, как за последнюю ниточку, связывающую его с реальностью.    Но всё это быстро тонет в тёплой, вязкой темноте, которая мягко накрывает его с головой.    Он отключается, погружаясь в крепкий сон.